В 19-20 я родила. Пока меня шили и дезинфицировали, я искала глазами своего ребенка. Маленькое серьезное существо лежало на столе справа, в каком-то металлическом поддоне. Казалось, моя уменьшенная копия внимательно наблюдает за мной. Потом люди в халатах окружили стол, стали что-то с ней делать, и мне уже было не видно. Меня попросили перелечь с кресла на каталку и повезли в палату по гулкому, длинному коридору.
– Как я родила? – спросила я, чувствуя телом, как мягко и приятно едет каталка по кафельному полу.
– Всем бы так рожать, – сказала акушерка, и я ощутила горячую волну признательности к ней.
Какое-то время я, видимо, спала. Проснулась в темноте с ощущением безотчетной тревоги. Захотелось встать и пойти, – желание пришло раньше, чем понимание – куда и зачем мне идти. Но акушерка знала мои чувства лучше меня. Она вошла в палату с тележкой, достала из нее сверток и положила рядом со мной.
Мы лежим и смотрим друг на друга. Впервые лицом к лицу. В полумраке палаты ее глаза кажутся такими яркими и живыми. Она серьезно всматривается в меня и в этот мир, и кажется, все про него понимает. В палате мы вдвоем, я и моя детка. Хорошо, что никто не мешает нам. Я лепечу нежные глупости, она в ответ пускает слюни. Кряхтит, морщиться, зевает. Все с очень серьезным лицом. Похожа на меня. Моя дочь.
Перед тем, как снова уснуть, в этот раз уже вместе с дочкой, я вспоминаю роды. «Не тужься, не тужься, рано, дыши, вот так», – кричит на меня акушерка. «Я больше не могу, не могу!» – кричу я. «Можешь, можешь, можешь!» – кричит она. И потом, бесконечное время спустя: «Давай, давай, тебе говорят, рожай! Молодец! Головку родила. Еще разок и родишь тело».
***
Подходит к концу наш первый день. Мы уже несколько раз мылись, пеленались, прикладывались к груди, писали, какали, плакали и махали руками. Вся я во власти нового состояния и больше не принадлежу себе. Мне больно ходить, но я встаю через каждый полчаса, иду мыть и менять пеленку. Перестилаю нам простыню. Новорожденной пока нельзя надевать памперс, чтобы кожа адаптировалась к окружающей среде. Из-за этого я сплю урывками и только когда спит она.
Впрочем, она много спит. Устала рождаться. Лоб и щеки у нее в гематомах. Просыпаясь, она не плачет, а кряхтит и поскрипывает, будто что-то мешает ей внутри. Грудь моя набухает, но из сосков ничего не течет. Малышка пососет и снова плачет. Я терпеливо запихиваю сосок обратно ей в рот. Доктор на обходе сказала, что первое молоко – молозево, очень жирное и укрепляет иммунитет. Странное ощущение – из меня теперь вытекает еда.
Смотрю на малышку, нюхаю, осторожно прикасаюсь губами и что-то ей говорю, хотя не могу отделаться от ощущения, что это глупо – она же не понимает меня, но, чувствую, слышит голос. Наши с ней разговоры, к которым я стараюсь привыкнуть, занимают все свободное от кормления, мытья, пеленания и обходов время. Еле сдерживаюсь, чтобы не рыдать.
У малышки смуглая кожа – это младенческая желтушка. Тонкие ручки и ножки измазаны йодом. Она не может поднять голову. А ее круглые глаза мутны и меня не видят (почему-то в день родов казалось, что она внимательно смотрит на меня). У нее точеный, изящный носик. Маленький рот. Выпуклый как у пупса живот с пережатой пластиковой прищепкой пуповиной. Она похожа на лягушонка, особенно когда тянет спросонья выпростанные из пеленки тонкие руки. Когда она плачет, у нее дрожит подборок, и я хочу накрыть ее собой.
Я смотрю, как она машет руками и вздрагивает, пугаясь их. Не понимаю, как она сделалась внутри меня? Из каких собралась деталей? Будто в моей матке есть маленький и точный конвейер, на котором без моего участия собирают таких вот милых существ. Самое чудесное происходит без усилий.
Кто бы мог подумать, что ребенок –такое счастье. Да – гормоны, да – материнский инстинкт. Но какая разница, если я впервые по-настоящему чувствую счастье любить? Помню, спорили с подружками, что лучше: любить или быть любимой. Я выбирала второе. Дура! Хорошо, что наконец поняла. Это оказалось так просто!
Ночью видела во сне роды. Снова ходила по безлюдному родильному отделению, не могла успокоиться между схватками. Снова смотрела, как в большом темном окне медленно падают крупные хлопья снега. Я уже знала, это не настоящий мир, декорации, и сейчас мне приоткроется иное. Оно обдавало меня жаром предчувствия, прокатывалось мурашками по телу, и вслед на этим обнимало болью.
Боль походила на трехмерную волну, которая начиналась из живота, шла сквозь меня и несла, поднимая туда, где исчезали признаки этого мира. Там не было снега, не было комнаты, не было деревьев за окном, не было даже окна, только лиловые силовые линии, по которым катились сгустки энергии и крови, и весь ландшафт состоял из живой трепетной материй, которая напрягалась в общем для мироздания спазме, силясь преодолеть саму себя. Когда волна отступала, и снова проступало родильное отделение, окно и замершие, застывшие в воздухе снежинки, я понимала, что там, наверху, время останавливается. И только спустя пару несуществующих секунд снег снова начинал падать, а лампочки в комнате мигали. Где-то в коридоре перекрикивались акушерки. И я опускалась на дно реальности, и уже из глубины себя, с самого своего дна чувствовала, что меня вот-вот подхватит и поднимет новая волна.
Я проснулась и с облегчением поняла, что это сон, я не рожаю. Я уже родила. Какое счастье! И вот она, ради кого я поднималась на волнах боли.
Продолжение здесь
***
Дорогие читатели! Если хотите поддержать меня, можно лайкнуть мой текст или оставить комментарий — это помогает развитию канала.
Также можно купить мои уже опубликованные книги на Ridero:
Или подписаться на мой канал в Telegram
Спасибо, что читаете меня!