В 19-20 я родила. Пока меня шили и дезинфицировали, я искала глазами ребенка. Маленькое серьезное существо лежало на столе справа, в каком-то поддоне. Казалось, на меня внимательно и требовательно смотрит моя уменьшенная копия. Люди в халатах окружили стол, и я перестала видеть ее.
Меня попросили перелечь с кресла на каталку и повезли в палату по гулкому, длинному коридору. Было до блаженства приятно чувствовать не боль, а то, как мягко и пружинисто едут колеса по кафельному полу.
– Как я родила? – спросила я, задрав голову.
– Всем бы так рожать, – сказала акушерка, не наклоняя ко мне головы, отчего я видела только ее пухлый белый подбородок. Я ощутила горячую волну признательности к ней и ее мягкому подбородку.
Какое-то время я, видимо, спала. Проснулась рывком, открыла в темноте глаза и ощутила сильную безотчетной тревогу. Захотелось встать и пойти, но куда, я не знала, потому что не помнила, где я. Вошла женщина, и я вспомнила. Акушерка. Она закатила в палату тележку, достала из нее сверток и положила ко мне.
Мы лежим и смотрим друг на друга. Впервые лицом к лицу. В полумраке палаты ее глаза кажутся яркими и наполненными такой энергией жизни, что все вокруг будто втягивают в себя. Она серьезно всматривается в меня и в этот мир, и кажется, все про него понимает.
Перед тем, как снова уснуть, в этот раз уже вместе с дочкой, я вспоминаю роды. «Не тужься, не тужься, рано, дыши, вот так», – кричит на меня акушерка. «Я больше не могу, не могу!» – кричу я. «Можешь, можешь, можешь!» – кричит она. И потом, бесконечное время спустя: «Давай, давай, тебе говорят, рожай! Молодец! Головку родила. Еще разок и родишь тело».
***
В палате мы вдвоем, я и моя дочь. Хорошо, что никто не мешает нам. Я лепечу нежные глупости, она в ответ пускает слюни. Кряхтит, морщиться, зевает. Все с очень серьезным лицом. Похожа на меня. Моя дочь.
Мы уже несколько раз мылись, пеленались, прикладывались к груди, писали, какали, плакали и махали руками. Вся я во власти нового состояния и больше не принадлежу себе. Мне больно ходить, но я встаю через каждый полчаса, иду мыть и менять пеленку. Перестилаю нам простыню. Новорожденной пока нельзя надевать памперс, чтобы кожа адаптировалась к окружающей среде. Из-за этого я сплю урывками и только когда спит она.
Впрочем, она много спит. Устала рождаться. Лоб и щеки у нее в гематомах. Просыпаясь, она не плачет, а кряхтит и поскрипывает, будто что-то мешает ей внутри. Грудь моя набухает, но из сосков ничего не течет. Малышка пососет и снова плачет. Я терпеливо запихиваю сосок обратно в рот. Доктор на обходе сказала, что первое молоко – молозево, очень жирное и укрепляет иммунитет. Странное ощущение – из меня вытекает еда.
Смотрю на малышку, нюхаю, осторожно прикасаюсь губами и что-то ей говорю, хотя не могу отделаться от ощущения, как это глупо – она же не понимает меня. Но ведь она чувствует вибрацию, слышит голос, а значит нужны какие-то другие слова, весь смысл которых будет в звучании, в их форме.
Наши с ней разговоры, к которым я стараюсь привыкнуть, занимают все свободное между кормлениями, мытьем, пеленанием и обходом время. Еле сдерживаюсь, чтобы не рыдать.
У малышки смуглая кожа – это младенческая желтушка. Тонкие ручки и ножки измазаны йодом. Она не может поднять голову. А ее круглые глаза мутны и меня не видят. Почему-то в день родов казалось, что она внимательно смотрит на меня. Сейчас эта цепкая внимательность ушла, спряталась внутрь тела и занята, видимо тем, что привыкает в нем жить. У нее точеный, изящный носик. Маленький рот. Выпуклый как у пупса живот с пережатой пластиковой прищепкой пуповиной. Она похожа на лягушонка, особенно когда тянет спросонья выпростанные из пеленки руки. Когда она плачет, у нее дрожит подборок, и я хочу накрыть ее собой.
Я смотрю, как она машет руками и вздрагивает, пугаясь их. Не понимаю, как она сделалась внутри меня? Из каких собралась деталей? Будто в моей матке есть маленький и точный конвейер, на котором без моего участия собирают таких вот милых существ. Самое чудесное происходит без усилий.
Кто бы мог подумать, что ребенок –такое счастье. Да – гормоны, да – материнский инстинкт. Но какая разница, если я впервые по-настоящему чувствую счастье? Помню, спорили с подругами, что лучше: любить или быть любимой. Я выбирала второе. Дура! Хорошо, что наконец поняла. Это оказалось так просто!
Ночью видела во сне роды. Снова ходила по безлюдному родильному отделению, не могла успокоиться между схватками. Снова смотрела, как в большом темном окне медленно падают крупные хлопья снега. Я уже знала, это не настоящий мир, декорации, и сейчас мне приоткроется иное. Оно обдавало меня жаром предчувствия, прокатывалось мурашками по телу, и вслед на этим обнимало болью.
Боль походила на трехмерную волну, которая начиналась из живота, шла сквозь меня и несла, поднимая туда, где исчезали признаки этого мира. Там не было снега, не было комнаты, не было деревьев за окном, не было даже окна, только лиловые силовые линии, по которым катились сгустки энергии и крови, и весь ландшафт состоял из живой трепетной материй, которая напрягалась в общем для мироздания спазме, силясь преодолеть саму себя. Когда волна отступала, и снова проступало родильное отделение, окно и замершие, застывшие в воздухе снежинки, я понимала, что там, наверху, время останавливается. И только спустя пару несуществующих секунд снег снова начинал падать, а лампочки в комнате мигать. Где-то в коридоре перекрикивались акушерки. И я опускалась на дно реальности, и уже из глубины себя чувствовала, что меня вот-вот подхватит новая волна.
Я проснулась и с облегчением поняла, что это сон, я не рожаю. Я уже родила.
***
У нас появились соседи. Две роженицы. Тоня, у которой третий ребенок. Крупная, полная, с большой грудью, а голос тихий и слабый, будто из него ушли силы. Чего не скажешь о ее пацане, который орет так, что в палате вибрирую стены. И Роза, худая черноволосая, с темным острым лицом. Похожа на цыганку. Она во время беременности курила, ребенок родился недоношенным и лежит в инкубаторе. Она одна, и целый день сцеживается, чтобы не ушло молоко.
Я тоже воюю с сиськами, они разбухли и одеревенели. Болит даже подмышками. У меня теперь пятый или шестой размер. В лифчик не помещаются, а ходить без лифчика больно. Нужен специальный бюстгальтер для кормящих. Написала сообщение Гоше, но он вряд ли сможет купить. Мужчин такие вещи пугают.
Грудь стала твердая, сосок большой, не помещается во рту малышки. Я не уследила, она рассосала соски до трещин. «Надо было правильно давать», – учит Тоня. Каждое кормление теперь пытка. Представляю, что я – Зоя Космодемьянская, и терплю, закусывая то верхнюю, то нижнюю губу. Заказала Гоше силиконовые насадки на соски. Он и их вряд ли сможет купить, но я все же надеюсь, иначе совсем тяжко.
Сегодня во время обхода врачей рассматривала ребенка Тони – какой он страшненький, неказистый: нос приплюснутый, ручки толстые, ножки кривые. Сморщенный, как старичок. Нетактично сравнивать, но я ничего не могу с собой поделать. Моя малышка по сравнению с ребенком Тони – совершенство.
Снова рассматриваю ее, изучаю и никак не могу до конца понять. Сколько жизни в ней! Каждое мгновение – меняется, каждую секунду – новое выражение лица. Чистые непосредственные эмоции. Ясные ощущения. Я просто лежу и смотрю, а переживаний столько, будто катаюсь на американских горках.
Свет в палате гаснет, но из коридора через приоткрытую дверь на малышку падает полоса. Она морщится во сне, кряхтит. Отгораживаю ее подушкой и стараюсь обнять так, чтобы защитить, но при этом оставить достаточно пространства. Пока она спит, подбираю имя:
София – Софа
Милена – Мила, Лена
Лилия – Лиля
Зоя
Ева
Не то! Она ни на кого не похожа.
Тоня с Розой придумали имена заранее. Тоня назовет сына Мишей, ему подходит. Роза назвала девочку Марианной, но я ее не видела. Ее не приносят. Роза сама ходит куда-то, а когда возвращается, от нее пахнет сигаретным дымом.
Чем дольше лежу в роддоме, тем больше узнаю о родах. Оказывается, я легко родила: один маленький шов. Больно сидеть, ходить, писать. Но по сравнению с Тамарой и Розой …
Тамаре из-за плохого зрения нельзя было тужиться, ей разрезали промежность. Я слышала, как она стонет на обработке в процедурной. Роза, оказывается, третью неделю тут. Ей делали кесарево, у нее поднялась температура, лежала в реанимации под капельницами. Когда стало лучше, перевели сюда.
Родившие женщины ходят по коридорам медленно, в раскорячку, придерживая животы, поясницу, груди. Видя, как тяжело другим, я понимаю, что у меня все отлично. Хотя, бывают моменты, когда кажется, что тело разваливается. Тогда я ложусь, обнимаю малышку, дышу ею, и все проходит. От нее как будто идет энергия, которая придает сил.
Сегодня выписка. Я так рада, потому что от больничных стен уже схожу с ума. И в то же время мне страшно. Не знаю, как нас примет мир. Как я войду в нашу с Гошей квартиру с ребенком от другого мужчины на руках. Раньше, когда она была в животе, Гоша мог ее принять. Сможет ли он принять теперь, когда она стала отдельным человеком?
Пока малышка спит, вспоминаю ту ссору, после которой мы расстались почти на год. Мы были в кино с друзьями и только вошли в квартиру, которую он тогда снимал. Я включила свет на кухне, открыла фрамугу, чтобы выветрился тяжелый дух мужского жилья. Он стоял в коридоре и смотрел на меня жестким, пристальным взглядом. Морщины у рта делали лицо некрасивым. Казалось, я противна ему до тошноты.
–Какой-то ты расстроенный, – сказала я. – Тебе не понравилось кино?
Я понимала причину взгляда. Его друг, с которым мы обсуждали фильм: «Все как-то ярморочно в нем, несерьезно», «Да, и она показана ревнивой до крайности, у Толстова Анна не была такой», «Вообще иначе расставлены акценты», «Тот же морфий, в фильме он проходит уж слишком навязчивый лейтмотивом…». Гоша мрачнел. Он не любил подобные разговоры, и сам никогда не участвовал в ним, считая кино и книги выдумкой, в которой нет смысла.
Зачем я тогда задаю вопрос, ответ на который знаю? Надо же что-то спросить. Мы приехали к нему, а, значит, ляжем в одну постель. Нельзя ложиться с тем, кто тебя ненавидит.
– Какой-то ты расстроенный? Тебе не понравилось кино?
– Обычная лабуда, как все фильмы, – он прошел в кухню, налил стакан воды.
– Зачем ты ходишь их смотреть?
– Отпускать тебя одну? – он выпил в три глотка. – Ты бы хотела?
– Боже, опять начинается! Я даже не помню его имени! Владик? Толик? Мы просто разговаривали. К тому же он твой друг.
– А если бы не был? – он поставил стакан в раковину. – Пошла бы с ним?
– Откуда такие фантазии?
– У него сидения в тачке раскладываются. Он мне хвастался. Смотри, говорит6 какой трахадром.
– Ты больной!
– А ты…ты…
– Скажи!
Гоша отвернулся и сел на край стола. Его опущенные плечи, сутулая спина, что-то жалкое, униженное в фигуре – захотелось подойти и погладить по голове. Но я не осмелилась.
– Послушай, – мягко сказала я. – Мы это проходили. Я с тобой. Только с тобой. Когда ты, наконец, поверишь мне?
– Я верю в то, что вижу, – он обернулся – перекошенное, отталкивающее лицо. – Ты приманиваешь мужчин. Тебе как воздух нужно мужское обожание. Ты им питаешься.
– Знаешь что… Я смотрю на тебя и не вижу того человека, которого полюбила. Я вижу ограниченного собственными комплексами ревнивца.
– Ааа! Тебе нужен без комплексов!? Иди ищи. Уверен, он выкинет тебя, как только ...
Какая ирония. Именно так выглядят в его глазах моя беременность и роды: мужчина без комплексов поимел и бросил меня, пузатую. А он подобрал, обогрел и любит. Даже такую, падшую и вымазанную, потому что только он способен так любить.
***
Перед выпиской я мою голову, расчесываю мокрые волосы, кое-как сушу местным феном, пудрю лицо и подкрашиваю ресницы, а только потом собираю наше шмотье. Для малышки у меня новый комплект пеленок и распашонок от правительства Москвы. Надеваю ей памперс, – она в нем тонет – какая она маленькая по сравнению с предметами этого мира, даже с теми, которые предназначены для нее. Перед выходом заверну ее в розовое кружевное одеяло, которое отдала подруга, родившая год назад. Обвяжу новой розовой лентой, которую привез Гоша.
Вместе с лентой он передал пакеты с едой: колбаса, вино, конфеты «Рафаэлло». Когда их принесли, не могла понять, зачем это. Мне такие продукты нельзя, да и выписка уже. «Раздай врачам. Моя благодарность», – написал Гоша в сообщении. Хожу, раздаю. Это так странно, пытаться впихнуть работникам родильного отделения колбасу. Сегодня не та смена, в которую я рожала, и медсестры не понимают, чего я от них хочу. Но конфеты берут охотно – такие подарки привычны для них. Две палки сервелата придется забрать домой. Злюсь на Гошу, что приходится заниматься такой ерундой, когда в палате ждет малышка.
Передо мной выписывают полногрудую и розовощекую деваху, крупную, пышущую здоровьем. Ее встречает толпа людей: родственники со стороны молодой мамы, родственники со стороны похожего на молочного поросенка отца, и, кажется, родственники со стороны какого-то богатого восточного дяди. Мамаша стоит, обнимаясь как с деревом со своим конвертом, в котором покряхтывает ее маленький новорожденный мужичок.
Когда я выхожу в зал, вся эта толпа шумно допивает шампанское, одевается и выходит. Я стою в большом ярком зале, в котором пол, стены и потолок облицованы казенным глянцевым камнем, похожим то ли на мрамор, то ли на гранит, и боюсь уронить малышку или сама упасть, поскользнувшись на скользком полу, потому что ноги держат меня нетвердо, да и руки предательски слабы. Я не знаю, куда идти, и иду к фото-стене, где большими буквами поверх цветочной гирлянды, приклеенной как декорация к стене, полукругом выложена надпись: «Правительство города Москвы поздравляет с рождением ребенка!» Стою и рассматриваю цветы, они сделаны из блестящей бумаги, розовой, голубой, белой. Цветы похожи на лотосы или розы. Оборачиваюсь и, наконец, вижу Гошу, он пытается пройти сквозь толпу. Позади, рядом с охранником, стоит моя мама: маленькая и напуганная, она вызывает во мне почти такую же жалость, как малышка. Добравшись до меня, Гоша выхватывает сверток из моих рук, а вместо него сует букет роз. Лицо у него раскрасневшееся от мороза. Не переставая улыбаться он откидывает край одеяла и заглядывает в конверт. На лице столько радости, что кажется, треснут щеки. Он даже подпрыгивает от нетерпения на месте. Ко мне подходит мама и обнимает меня:
– Как ты доченька? Выглядишь хорошо.
– Нормально, мам. Ты как? Где остановилась?
– Гоша мне у вас дома постелил. Сам ночевал у друзей. Сказал, чтобы не мешать мне.
Гоша ныряет лицом в сверток и целует малышку, которая возится и кряхтит. Отдаю маме букет и тяну к малышке руки. Приближаюсь к Гоше и чувствую по запаху, что он пьян. Пил всю ночь. Я хочу забрать малышку, потому что не особенно я ему доверяю, но сказать прямо об этом не могу, он обидится и сделает наоборот – начнет бегать от меня с ней. К счастью малышка сама нас спасает, начинает плакать, и Гоша сует мне конверт.
Едем в такси. Гоша на переднем сидении, рядом со мной мама.
– Первое время будет тяжело со сном, спи, когда спит ребенок, иначе не выдержишь.
– У вас тут нормальная вода из крана течет, ничем не пахнет. Думаю, не нужно ее перед купанием кипятить. Просто марганцовки добавляй и все.
– Ты присыпкой пользуешься или маслом? Масло лучше, присыпка только если раздражение пойдет.
– Грудь нормально берет? Нет? Больно? Терпи. Или сцеживайся, но не сильно, только до облегчения в груди. Сколько молока сцедишь, столько и придет. Организм подстраивается под аппетит малышки.
– Береги себя, доченька. Одевайся теплее. Грудь береги, она когда с молоком, может застыть на холоде или на сквозняке, начнется мастит.
– Пей больше теплой воды. И ромашкового чая. Ноги держи в тепле. Со сквозняками поосторожней, ты сейчас ослаблена. Тебе надо окрепнуть.
– Сначала сложно, потом привыкнешь. Постарайся не нервничать. Ребенок чувствует твое состояние.
– Про Гошу не забывай. Он все же любит тебя, помогает. Такое надо ценить.
Я киваю, но почти не слушаю. Я смотрю, как спокойно дышит во сне малышка. Как же мне ее назвать?
Анна – Аннушка, Анюта
Алиса – Аля, Лиса
Мария – Маша, Маруся
Полина– Поля
Не то…
***
Скоро сутки, как мы с малышкой дома. Сложно представить, что когда-то я была без нее. Сейчас половина седьмого утра, она уснула. Но всю ночь плакала и не давала спать мне. Мама сперва тоже вставала, ходила вместе со мной, стараясь помогать, но больше мешала. Она смотрела, как я подмываю малышку, смазываю маслом складки на коже, надеваю памперс, пеленаю. Губы мамы двигались, руки вздрагивали, будто она повторяла мои движения и про себя комментировала их.
– Мама, ложись. Не волнуйся, я справлюсь. Ложись, а то я начинаю думать, что ты не доверяешь мне.
Примерно в два часа ночи мама уснула, привалившись к стенке и уткнувшись лицом в подушку. Сейчас лежит на боку, укрытая одеялом. Ее маленькое обтекаемое тело похоже на тюленя. Мы лежим на одной кровати, потому что в квартире больше негде спать, мы с Гошей снимаем однокомнатную квартиру с маленькой кухней. Сам он опять уехал к другу, чтобы не мешать.
За окном рассветает. Ночь выдалась тревожная, и теперь я не могу уснуть. Семь раз за ночь я меняла пеленки. Каждый раз после пеленания долго успокаивала малышку, качала, пыталась кормить, корчась от боли. Но как только клала в кроватку, она просыпалась и плакала. Я брала ее, давала грудь и снова беззвучно стонала, стараясь не разбудить маму и засыпающую малышку. Когда я тоже задремывала, видела мучительные, яркие своей реалистичностью, но галлюциногенные по содержанию сны.
Снилось, что я в каком-то доме с малышкой. Ей угрожает страшный человек. Кто он, я не знаю, знаю только, что если он увидит ее, захочет сожрать. Я её прячу и забываю, куда спрятала. Ищу, ищу, не могу найти. Вспоминаю, что она в дальней комнате. Иду, но ноги вязнут. Смотрю вниз и понимаю — вязнут они в крови, которая течет из меня. Выходит между ног теплыми сгустками, проскальзывает сквозь меня. Ее уже по колено. И она всё течет и течет. Я должна умереть от потери крови, но почему-то не умираю. У меня даже не мутнеет в голове. А из груди начинает литься молоко. Я пугаюсь, вдруг всё вытечет и не останется для малышки. От испуга и пронзающей боли в соске просыпаюсь, и тут же просыпается она. Трогаю ее и понимаю, что снова нужно менять пеленки.
Продолжение скоро с литературном журнале. Следите за новостями в моем
***
Дорогие читатели! Если хотите поддержать меня, можно лайкнуть мой текст или оставить комментарий — это помогает развитию канала.
Также можно купить мои уже опубликованные книги на Ridero:
Или подписаться на мой канал в Telegram
Спасибо, что читаете меня!