Часть 10. Глава 70
Известие о том, что одна из «Скорых», приписанных к моему родному отделению неотложной медпомощи, попала в серьезную дорожную аварию, расстроило и разбередило до самой глубины души. Я тут же, почти на автомате, набрала номер своего преемника на посту завотделением Володарского, чтобы уточнить, насколько всё плохо и есть ли пострадавшие среди персонала.
Дозвониться до Бориса не смогла, пришлось набирать регистратуру. Вместо привычного, слегка хрипловатого баритона хирурга мне ответил администратор Достоевский – его голос звучал непривычно мягко:
– Простите великодушно, Эллина Родионовна, Борис Денисович сейчас в операционной, спасает наших людей. Не могу его позвать.
– Фёдор Иванович, кто в экипаже был? Кто пострадал? – спросила я, чувствуя, как под ложечкой холодеет.
Достоевский, вздохнув, перечислил имена и фамилии. От его слов стало тяжело дышать. Боже, как жаль этих людей! Фельдшер Анна Сергеевна Маклакова трудится у нас уже лет пять, настоящий профессионал, спокойная и безотказная. Хотя наши пути редко пересекались из-за разной специализации, но я всегда отмечала её грамотные отчеты и отзывы пациентов. Водитель Константин Брусков – человек добрейшей души. Всегда готов помочь, будь то перемещение пациента на носилках или какая-то мелкая бытовая проблема. К технике относился, как к живому существу, его машина всегда была в идеальном порядке.
И самое неожиданное – студент-практикант Климент Красков. Судьба. В свое время он со своей мамашей Клизмой испортил мне столько нервов, что, наверное, сократил жизнь на несколько месяцев. Но сейчас, по словам самого Володарского, парень крепко взялся за ум, работает с душой и огоньком, проявляет себя как грамотный и перспективный медик. Такие кадры нам очень нужны.
– Фёдор Иванович, – попросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Как только Борис Денисович освободится, сразу же передайте, чтобы он мне позвонил. В любое время.
Положив трубку, я попыталась вернуться к бесконечному потоку текущих дел, но мысли упрямо возвращались к моим попавшим в беду коллегам. Постаралась отвлечься и подумала, что, слава Богу, хоть одна проблема начала отступать – проверка, инициированная олигархом Анатолием Игнатьевичем Ветровым, которого в определенных кругах за глаза звали Королем, наконец-то пошла на убыль.
Нарушения, разумеется, нашлись. Без них не обходится ни одна клиника такого масштаба. Но, к моему огромному облегчению, они оказались не настолько вопиющими и системными, чтобы проверяющие могли впаять мне строгий выговор с занесением в личное дело или, не дай Бог, возбудить административное или, тем более, уголовное дело. Уф. Выдохнула.
Как неожиданно выяснилось в процессе этой встряски, мой предшественник, Иван Валерьевич Вежновец, в целом дела вёл не так уж и халатно. Другое дело, что он, пользуясь положением, успел отщипнуть себе в карман (и заодно своей бывшей или, может, настоящей любовнице, матери своих детей Ольге Тихонькой) изрядный кусок бюджетного пирога. Но сделал это, надо отдать должное, достаточно аккуратно. Не настолько криминально, чтобы это сразу бросилось в глаза проверяющим из прокуратуры. Вернее, бросилось бы, если бы я не вызвала коллег к себе в кабинет сразу после начала проверки, не заперла дверь и не задала прямой и неприятный вопрос:
– Иван Валерьевич, когда, сколько и каким образом вы с Ольгой Тихонькой придумали мошенническую схему?
Чтобы уважаемый кардиохирург и бывший главврач не попробовал отнекиваться и делать глаза «как у невинного младенца», – и в этом мне неоценимо помогла наша собственная служба безопасности, – я изложила ему всю картину. Мощным стимулом для ребят из СБ послужило жгучее чувство вины, которое их руководитель, Аристарх Всеволодович Грозовой, испытывал после того, как у нас прямо из палаты выкрали пациента Никиту Гранина. Потому, занявшись аферой Вежновца и его подруги, они прочесали все цифровые следы и бумажные архивы, раскрыв цепочку от и до.
Я рассказала Вежновцу, как они с Ольгой Васильевной, ставшей благодаря его протекции исполняющей обязанности заведующей клиникой (формально должность все еще числилась за находящимся в коме Граниным), придумали свою, медицинскую версию «мёртвых душ». Оформляли на работу людей, заполняя вакантные должности – знакомых, дальних родственников, которые получали за это символическую мзду, а основная часть зарплаты шла напрямик в карманы Ивана Валерьевича и Ольги Васильевны.
Таким нехитрым, но наглым способом им удалось «заработать» около полутора миллионов рублей всего за год. Естественно, схема продолжала бы работать и дальше, если бы Вежновца не свалил обширный инфаркт, после которого он был вынужден оставить пост главврача.
Пока я всё это излагала, то волновалась, что коллегу прямо здесь, в моем кабинете, хватит повторный удар. Он сидел напротив, бледный, нервно постукивая пальцами по колену и часто вытирая выступающую на лысине испарину белоснежным платочком. Ольга Васильевна, сидевшая рядом, замерла, словно гранитная статуя. Ее взгляд был прикован к столешнице, пальцы, сцепившись в замок, были сжаты так сильно, что костяшки побелели.
К моей вящей радости и облегчению, отнекиваться и устраивать скандал они не стали. Видимо, понимали, что карты раскрыты и отпираться будет попросту глупо. Вежновец, тяжело вздохнув, признал вину за обоих и пообещал хриплым голосом, что в течение трёх дней вернет в бюджет клиники все деньги до копейки.
– Только вы уж простите нас, Эллина Родионовна, – сказал он слабым, надтреснутым голосом, избегая моего взгляда. – Бес попутал. Очень хотели детям дать лучшее образование, съездить отдохнуть… понимаете…
– Иван Валерьевич, пожалуйста, не нужно, – резко, почти отрезала его Тихонькая. Вежновец послушно замолчал, словно от щелчка выключателя. Мне показалось, что Ольге было стыдно и больно слушать эти оправдания. Она не хотела, чтобы он унижался еще больше, выворачивая наизнанку свои мотивы, пусть и понятные.
Этот тяжелый разговор состоялся в самом конце первой, самой напряженной недели проверки. До их «мертвых душ», слава Богу, контролирующие органы добраться не успели. Нам удалось в авральном режиме подчистить всю документацию – эту титаническую работу взяла на себя сама Тихонькая, вероятно, видя в этом способ замолить грехи.
Обращаться в правоохранительные органы с этим делом я не стала. Причин было несколько, и все – неформальные, человеческие. Первая – безусловный талант Вежновца как выдающегося кардиохирурга. Это тот редкий врач, чьи руки творят чудеса. В свое время именно он, среди многих других, спас и мою жизнь, оперируя после того несчастного случая. А позже я отплатила ему сторицей – вместе с коллегами вытащила с того света после инфаркта. Стали квиты, но, как говорится, мы в ответе за тех, кого… приручили к системе. Его потеря для питерской медицины была бы невосполнимой.
Вторая причина – их дети. Если начнется уголовное преследование, Иван Валерьевич лишится лицензии, Ольга – работы. Оба родителя останутся без средств к существованию и с разрушенной репутацией. Этот удар мог бы сломать их окончательно. Потому, когда мы прощались после того тяжелого разговора, я сказала предельно просто и ясно, глядя им обоим в глаза:
– Коллеги. Запомните. Второго предупреждения не будет. В следующий раз общаться вы будете не со мной, а со следователями. И я уже ничем не смогу помочь.
Они оба, не говоря ни слова, лишь кивнули – Вежновец почти незаметно, Тихонькая – резко, будто отдавая честь. И вышли из кабинета, оставив меня наедине с тяжелым осадком на душе и пониманием, что иногда управлять – значит не только карать, но и давать шанс, каким бы горьким он ни был.
Теперь же, глядя в окно на темнеющее небо, я думала не о схемах и проверках, а о том, как там сейчас в операционной, и тихо молилась за жизни своих людей. Но работать всё равно нужно, хотя и очень тяжело.
Всё более отчётливо, сквозь повседневную суету больничных коридоров и ворох текущих бумаг, в моём сознании вырисовывается одна ключевая, неотложная мысль. Мы подходим к той черте, когда пора – нет, просто необходимо! – выбирать руководителя для будущего «Центра реабилитации для военнослужащих и их семей “Рубеж”». Идея, родившаяся из боли и необходимости, из сотен историй, которые я видела своими глазами, обретает плоть.
Вот-вот завершится разработка проектно-сметной документации, следом начнётся стройка – гулкая, пыльная, живая. Потом – закупка оборудования, тончайшая настройка процессов, формирование команды, выстраивание методик, которые должны стать не просто эффективными, но исцеляющими душу и тело защитников Родины. Всё это должен кто-то вести, держать в фокусе, проживать этим с утра до ночи. Стать ядром, мотором и сердцем этого грандиозного начинания.
Но этим центром не могу быть я. Природа диктует свои, непреложные законы. Скоро, очень скоро, мне предстоит рожать. И это – мой главный, самый важный проект на ближайшие месяцы, если не годы. Я отдам ему всего себя, как отдаю уже много лет клинике имени Земского. Разорваться пополам, пытаясь управлять двумя такими вселенными одновременно, – значит, обречь на неудачу оба дела. «Рубеж» требует единовластного, тотального внимания. Его нельзя вести «между делом», по остаточному принципу, – всё-таки часть национального проекта. Это должно стать делом чьей-то жизни. Моя же на ближайший период будет сосредоточена на маленьком человеке, на нашей с Игорем Золотовым семье.
Поэтому мысль о преемнике, о человеке, который подхватит эту эстафетную палочку и побежит с ней, не сбиваясь с ритма, – не просто кадровый вопрос. Это вопрос выживания самой идеи. Если с должностью главврача мне более-менее ясно, – попытаюсь тянуть всё одна, то с руководителем «Рубежа» пора определяться. В голове прокручиваю возможные кандидатуры. Их, если отбросить красивые, но нереалистичные фантазии, не так много. Нужен не просто администратор, не просто хороший врач.
Требуется сплав: железная воля организатора, глубина понимания клинических процессов (особенно в травматологии, неврологии, психотерапии), бездонное человеческое сострадание, умение говорить с военными на их языке и при этом быть тонким дипломатом для их семей. Нужна харизма, чтобы вести за собой команду, и прагматизм, чтобы удерживать в рамках бюджетов и сроков. И абсолютная, непоколебимая личная порядочность. Деньги здесь будут немалые, доверие – безграничное, искушений – море.
И каждый раз, перебирая мысленно лица и имена, я возвращаюсь к одному и тому же. Лучший вариант. Пожалуй, единственно возможный в данной ситуации. Матильда Яновна Туггут.
Опытнейший врач, прошедшая огонь, воду и медные трубы «Скорой помощи» и отделения неотложной помощи. Мой бывший заместитель по отделению, а ныне – один из заместителей главврача. Она не просто знает клинику изнутри – чувствует её нерв, пульс, подводные течения. Умеет принимать решения под давлением, когда счёт идёт на секунды – этому научила её наша работа. Матильда Яновна не боится ответственности и тяжёлых разговоров. Её уважают, а некоторые побаиваются за прямоту и непреклонность в профессиональных вопросах. Но за этой внешней суровостью, которую она часто носит как доспехи, я видела и другое: редкую, глубокую эмпатию.
Помню, как она часами сидела у постели одинокого ветерана, которого привезли с инсультом, не как начальник, а как обычный врач, держала его за руку, говорила тихим, спокойным голосом. Или как она билась, выбивая квоту на дорогостоящее лекарство для ребёнка из семьи контрактника. А еще именно благодаря докторам Туггут и Званцевой, когда Клизма хотела закрыть наше отделение, этот план пошёл прахом.
У Матильды Яновны есть и жёсткость, и человечность. Именно такой баланс и нужен «Рубежу». К тому же, у неё есть своя особая рана – полученная инвалидность. Она достойно прошла через это и потому знает цену тому, что мы собираемся делать, не понаслышке. Это не будет для неё абстрактным «социальным проектом». Скорее, станет личным делом. Любой, кто посмеет сказать ей в лицо «да вы ни черта не смыслите в том, каково это – жить без конечности!» она покажет свой протез.
Решение созрело. Нужно только озвучить его ей. Я понимаю, что это не просто предложение новой должности. Это предложение взвалить…