Часть 10. Глава 69
Звонок из регистратуры прозвучал, когда я уже почти приехал домой. Вернее, не домой, а к тому временному пристанищу, что нашел после нашего последнего, навзрыд, разговора с Алиной. Не в квартиру, где осталась частица души, а на съёмную, в чужой и безликий интерьер. Отчим, конечно, предлагал пожить в его доме, но стеснять их с женой, видеть в глазах молчаливое сочувствие и желание озвучить вопросы, которые они не решались задать, не хотелось. Лучше уж пустота четырех стен.
Остановил машину во дворе, не заглушая мотор, и в внезапной тишине резко зазвонил телефон. Нажал на кнопку громкой связи. За окном медленно падал мокрый снег, тающий на асфальте.
– Володарский, слушаю.
– Борис Денисович… – голос администратора Дины Хворовой был сдавленным, натянутым, как струна, готовая лопнуть. У меня мгновенно похолодел затылок, хотя печка в салоне исправно работала, и воздух был почти горячим. Этот холод шел изнутри. – У нас ЧП.
– Что случилось? Говорите.
– Одна из наших бригад «Скорой помощи» попала в аварию… – Хворова делала неестественные паузы, слово «авария» вышло шепотом, а затем её голос дрогнул. Я буквально ощутил, как горло коллеги перехватывает спазм, слышал прерывистое дыхание в трубку.
– Чья бригада? Дина, соберитесь, назовите бригаду!
– Фельдшера Анны Сергеевны Малаховой. Бригада 207-й.
Имя, как удар тупым предметом в солнечное сплетение. Анна. Грамотная, спокойная, с тихой, но железной хваткой. Её я всегда ставил в пример новичкам. Один из лучших специалистов нашего отделения.
– Где это случилось? Они живы? Сами смогли добраться до клиники? – спрашивал машинально, уже зная ответ по тону Дины, но цепляясь за призрачную надежду.
– Нет, потому что… – Хворова вдруг всхлипнула в трубку, резко, некрасиво, и тут же постаралась сдержаться, сделав шумный вдох. – Это недалеко от вас, перекрёсток улиц Некрасова и Короленко. Вызвали ГАИ, другие «неотложки» уже в пути…
– Хорошо. Еду туда, – отрезал я и прекратил разговор. В таком состоянии Дина едва ли сможет добавить что-то стоящее. Да и время в такие моменты дороже слов. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, особенно от человека, находящегося, судя по всему, в предшоковом состоянии. Будь на ее месте Фёдор Иванович Достоевский, он, как бывший милиционер, спокойно и деловито, с леденящими душу подробностями всё бы рассказал. Но сегодня не его смена.
Я включил первую передачу и резко рванул с места. Жалея, что у меня нет мигалки и сирены, чтобы рассекать этот вечерний поток, лихорадочно пробирался по указанному адресу, проклиная каждый красный огонёк на светофоре, каждый медленный автомобиль впереди. Мысли метались, рисуя самые страшные картины. «Поскорее узнать, какая именно беда приключилась», – думал я, но на самом деле опасался этого понимания.
Подъезжаю к перекрестку Некрасова и Короленко и вижу картину, от которой сжимается всё внутри. Впереди, посреди дороги, неестественно перекосившись, стоит на аварийке «Скорая помощь» со знакомым номером. По другую сторону улицы, разбитый в хлам легковой автомобиль, от которого, за исключением передней части, осталась груда искорёженного металла. В воздухе витали запахи антифриза и противный, спиртовой, незамёрзайки, – всё это лужей вытекло на асфальт.
Я быстро вышел из машины, забыв даже вынуть ключи из замка зажигания, успев только заглушить движок, спешу к месту. Меня грубо остановил молодой сотрудник ДПС с растерянным, но строгим лицом.
– Гражданин, проход закрыт! Назад!
Пришлось судорожно рыться во внутреннем кармане, показать удостоверение и выпалить, что я врач, а еще – начальник этой самой бригады. Старший сержант молча, кивнув, пропускает, и в его глазах читаю нечто похожее на облегчение: «Пусть сам разбирается».
Иду дальше, ноги будто ватные. «Неотложка» стоит ко мне задом, и на секунду возникает абсурдная, обманчивая надежда: машина целая, может, все не так страшно? Но стоит сделать шаг в сторону, подойти к правому борту, как внутри пробирает до костей ледяное осознание увиденного. У нашей машины попросту нет передней части. Вся кабина вмята внутрь мощнейшим, чудовищным ударом, будто гигантский кулак вдавил её в сторону салона. Стекло кабины превратилось в паутину трещин с кровавым центром.
Так получилось, что я прибыл на место даже быстрее, чем другие «неотложки», направленные сюда кем-то из очевидцев. Вокруг уже собиралась толпа, но полицейские их оттеснили подальше. С трудом, с усилием, которое отдавалось болью в плечах, я раскрыл боковую дверь повреждённой «Скорой». Скрип металла оглушил. Заглядываю внутрь, мысленно готовясь увидеть страшное, но реальность всегда превосходит любые ожидания.
Так и есть. Тот, кто находился в момент аварии в салоне, получил серьёзные травмы. Кругом капли крови, темной, почти черной в тусклом свете уличных фонарей. Медицинское оборудование, ящики, кислородный баллон – всё это было сметено со своих мест и наброшено на тело коллеги. Он лежал не в кресле почему-то, а на полу, скрюченный, неестественный. И вдруг – стон. Тихий, хриплый, полный нечеловеческой муки. Сначала я даже не понял, откуда он. А еще тяжелее было в этом хаосе понять, кто это, как зовут пострадавшего. Сердце бешено колотилось.
В этот момент меня резко хватает за плечо чья-то сильная, не знающая сомнений рука и тянет назад, от двери.
– Эй, вы! Не мешайте работать! Уходите отсюда!
Оборачиваюсь, и оказывается, там уже двое в куртках с красным крестом, а рядом – носилки. Врач из подъехавшей «неотложки», мужчина лет сорока, с напряженным лицом, смотрел на меня без тени сомнения в своем праве.
– Борис Денисович?.. Простите, не узнал сразу в темноте… – говорит он, и в его голосе проскальзывает смущение, когда вглядывается в мое лицо.
Пытаюсь усилием воли заставить мозг работать, выудить из памяти имя, но она подводит. Кажется, виделись на курсах повышения квалификации, год назад. Обменивались парой слов о новых протоколах.
– Работайте, – бросаю коротко, хрипло. Мне здесь сейчас и правда не место – я лишь помеха для спасателей и коллег-медиков.
Не в силах смотреть на то, что творится в салоне, спешу обойти машину, чтобы заглянуть в кабину. Каждый шаг дается с трудом. И вот я вижу. Водитель Костик, большой любитель травить байки из работы не «Скорой», рядом фельдшер Анна Сергеевна. Неподвижные. Без малейших признаков жизни. Позы говорили о мгновенной, жестокой смерти больше, чем любые слова.
Инстинкт заставил меня попытаться забраться к ним, проверить пульс, сделать что угодно, но как? Вокруг – только острые языки искорёженного металла, торчащие, как кости, провода, едкий запах технических жидкостей. Кабина была сплющена, пространство для жизни в ней исчезло. Я стоял, бессильно сжав кулаки, чувствуя, как холодный ужас и горечь подступают к горлу, а на мир вокруг медленно опускается непроглядная, тяжелая мгла.
Время словно застыло в ледяном коме. Я стоял, вглядываясь в искаженную кабину, не в силах отвести взгляд, пока резкий, нарастающий гул не врезался в тишину. Спецтехника. Сперва подъехал, мигая синим, «Урал» МЧС, а за ним – аварийно-спасательный автомобиль с краном. Из кабины высыпались люди в спецодежде, их движения были резкими, точными, лишенными суеты. Они сразу взяли пространство под контроль.
– Работаем! – скомандовал кто-то, чей голос не терпел возражений. Это был начальник смены, крепкий, с обветренным лицом. Его взгляд скользнул по мне, оценивающе, но без вопроса. Я показал удостоверение.
– Мои люди там, – хрипло сказал, кивнув на «Скорую».
– Понял. Отойдите, дайте работать.
Они взялись за дело с чёткой эффективностью. Это был не хаос, а жесткий алгоритм. Один расчет бросился к разбитой легковушке, второй – к нашей «неотложке». Зажглись прожекторы, зашипел гидравлический инструмент. Спасатели общались короткими, отрывистыми фразами.
– Кабина зажата. Двери не открываются.
– Режем стойку.
– Подайте расширитель. Медленно.
Скрип и треск рвущегося металла наполнили воздух, перекрывая гул города. Я наблюдал, как мощные гидравлические «кусачки» и расширители, похожие на конечности стального насекомого, вгрызаются в крышу кабины. Металл сдавался со стоном. Спасатели работали в тесной связке с медиками, которые уже стояли наготове с носилками и укладками.
Первым, через вырезанную в боковине дыру, осторожно, сантиметр за сантиметром, извлекли водителя Костика. В свете прожекторов он казался восковой куклой. Врач из первой бригады на ходу докладывал в рацию, прижимая пальцы к шее моего подчинённого: «Травма груди, предположительный пневмоторакс, шоковая доза введена, пульс нитевидный, давление падает, множественные переломы ног…
Его почти бегом понесли к первой «Скорой», стоящей с заведенным двигателем. Двери захлопнулись, и она, взревев сиреной, рванула с места, рассекая ночь.
Затем настала очередь Анны Сергеевны. Ее доставали дольше, аккуратно разрезая и отгибая куски металла, которые прижали её ноги. Я видел мелькнувшую прядь волос, браслет на запястье. Сердце сжалось. Когда фельдшера, тоже полностью иммобилизованную, наконец передали медикам, я услышал обрывок фразы: «…множественные переломы, проникающее ранение живота, без сознания…» Вторая «неотложка» приняла её и умчалась вслед за первой.
Наконец, спасатели добрались до салона и вытащили третьего – того, кто стонал. Им оказался наш в недавнем прошлом практикант, а теперь добровольный медбрат Климент Красков. Его извлекали с особым тщанием, боясь усугубить возможную травму позвоночника. Лицо его было бледным как мел, но глаза открыты. Он что-то пытался сказать, но издавал только хрип.
Третья «скорая» забрала его. Теперь на месте происхождения осталась лишь искореженная, пустая, страшная оболочка машины, лужи масла и крови на асфальте, и спасатели, начавшие собирать инструмент. Начальник смены подошел ко мне, вытирая пот с лица тыльной стороной перчатки.
– Всех вывезли. Вы с ними?
– Я их начальник. И хирург, – сказал я. – Да, мне пора. Поможете добраться поскорее?
Он кивнул понимающе, сделал знак рукой, подзывая того сотрудника ДПС.
– Сержант, помогите хирургу. В «Скорой» были его люди. Он торопится на операцию.
– Есть, товарищ майор, – согласился полицейский, и хотя они были из разных ведомств, он признал главенство офицера из МЧС. – Вы на машине? – спросил меня.
– Да.
– Садитесь, поехали.
Я не помнил, как добежал до своей машины. Рывком завел мотор, а потом помчался за полицейской машиной, которая врубила сирену и мигалки. Мы гнали по ночному городу, повторяя маршрут трех «скорых», будто могли догнать упущенные секунды, вернуть время вспять. В ушах стоял скрежет металла, а перед глазами – лица Костика, Анны Сергеевны и Климента, какими они были всего несколько часов назад, на планерке: уставшие, но живые.
Клиника имени Земского встретила меня ярким светом родного отделения и суетой, которая замирает лишь перед лицом настоящей беды. На подъезде еще глушила двигатель третья «скорая» с Красковым внутри. Я влетел внутрь, и на меня сразу обрушился знакомый хоровод: белые халаты, скрип резиновых колес каталок, резкие команды, прерываемые звуками аппаратуры.
Ко мне бросилась дежурная медсестра, её глаза были широко распахнуты.
– Борис Денисович! Наших привезли! Мы распределили их по операционным. Доктора Комарова, Звягинцев уже здесь. Вы участвуете?
Я уже срывал с себя куртку.
– Да.
Решение созрело мгновенно, холодное и четкое, вытесняя нервозность.
– Готовьте мне вторую операционную. Займусь Красковым.
Сейчас главное было не думать. Действовать.