Дарья Десса. Авторские рассказы
Внуков дождаться
Костик стоял в коридоре и слушал, как лифт с гудением уносит родителей вниз. Щёлкнул замок, и в квартире воцарилась тишина. Парень выдохнул, прислонился спиной к двери и закрыл глаза. Сердце стучало так громко, что казалось – Ира услышит из комнаты.
Он пошёл по коридору медленно, будто боялся спугнуть тишину. Заглянул в гостиную. Ира сидела на подоконнике, свесив ноги, и смотрела на двор, где медленно кружился снег. На ней был его дурацкий новогодний свитер с оленями – мама подарила два года назад, и Костик ни разу не надел. Теперь свитер выглядел на ней так, будто всегда был её. Рукава длинные, горловина сползла на одно плечо, обнажив тонкую ключицу. От этого вида у него внутри всё сжалось – нежностью, страхом, желанием.
– Родители уехали? – спросила она, не оборачиваясь.
– Да. До вечера.
Ира повернула голову, улыбнулась уголком губ.
– Тогда у нас есть примерно восемь часов свободы. Первый раз в жизни.
Костик подошёл, встал позади неё, обнял за плечи. Она была холодная от окна. Он прижался щекой к её волосам – пахли морозом и её шампунем с ноткой яблока.
Молодые люди молчали. За окном падал снег, укрывая машины, скамейки, детскую горку. Всё становилось мягче, чище.
– Знаешь, – сказал он тихо, – папа мне подмигнул на прощание. Типа «не подведи род мужской». А мама… мама сказала: «Смотрите, чтоб к возвращению у вас не завёлся кто-нибудь третий».
Ира засмеялась – коротко, тепло.
– Классика жанра. Моя мама в прошлом году точно так же шутила, когда я впервые осталась у парня на ночь. Только у неё формулировка была «чтоб не привезли нам сюрприз через девять месяцев». И, кстати, тот мальчик был мне только другом. Мы с детства знакомы.
Костик не засмеялся. Он вдруг почувствовал, как внутри что-то тяжелеет.
– А ты… хочешь детей? – спросил он в её волосы.
Ира замерла на секунду. Потом спрыгнула с подоконника, повернулась к нему лицом.
– Ты серьёзно сейчас об этом?
– Не знаю. Просто… вырвалось.
Она посмотрела на него внимательно, потом взяла за руку и потянула к дивану. Сели рядом. Девушка поджала ноги под себя, как всегда, когда собиралась говорить о чём-то важном.
– Хочу, – сказала наконец. – Но не сейчас. И не потому что «пора». А потому что захочу именно с тобой. Когда будем готовы. Когда будет своя квартира, и я не буду бояться, что ребёнок вырастет в съёмной однушке с тараканами. Когда мы сами захотим, а не родители, не бабушки, не общественное мнение, которое теперь с ума сходит по демографии, но на деле сам знаешь: ничего не делает, чтобы люди реально хотели обзаводиться большими семьями.
Костик кивнул. В голове крутилась картинка: он, Ира, маленькая девочка с её глазами и его упрямым подбородком. Картинка была красивая, но далёкая, как кадр из чужого фильма.
– А если я не захочу никогда? – спросил он вдруг, сам удивляясь своей смелости.
Ира долго смотрела на него. В глазах – не обида, а что-то другое. Понимание.
– Тогда скажешь мне честно. И мы решим вместе. Может, заведём собаку. Или кошку. Или будем путешествовать. Или просто останемся вдвоём. Главное – чтобы мы оба были счастливы. Не «правильно» по чьим-то меркам, а по-настоящему.
Он почувствовал, как напряжение в теле медленно проходит. Притянул её к себе, обнял крепко. Она уткнулась носом ему в шею.
– Прости, – прошептал. – Просто испугался. Что всё пойдёт по их сценарию. Учёба, работа, свадьба, дети, ипотека, дача. И в какой-то момент я проснусь в сорок лет и пойму, что ничего своего не сделал.
Ира отстранилась, взяла его лицо в ладони.
– Костян, послушай. Мы не они. У нас будет по-нашему. Может, мы вообще уедем в другой город. Или будем жить в фургоне и ездить по миру. Или откроем маленькое издательство и будем печатать странные книги. Или просто будем счастливы в этой квартире, когда твои родители наконец переедут на дачу. Но это будет наш выбор. Каждый шаг.
Он смотрел на неё и вдруг понял, что любит её именно за это – за способность видеть будущее не как прямую дорогу, а как бесконечное количество развилок.
– Давай фильм посмотрим? – предложила она. – Что-нибудь длинное, грустное и красивое. Чтобы не думать ни о чём.
Они выбрали «Сталкер». Улеглись на диван под один плед. Ира положила голову ему на грудь, он обнял её за плечи. Фильм начался – чёрно-белый, медленный, полный пауз и тишины. Герои шли по Зоне, боялись своих желаний. Костик гладил Иру по волосам, по спине, по руке – медленно, без цели, просто чувствуя тепло её кожи сквозь свитер.
В какой-то момент она подняла голову.
– Знаешь, я передумала.
Он напрягся.
– В смысле?
– Может, и раньше. Дети. Если вдруг захотим. Не по плану, не по графику. Просто потому что почувствуем – сейчас. Если будет правильно.
Костик улыбнулся. Поцеловал её в лоб.
– Не дождутся они внуков так быстро.
– Пусть, – ответила она. – Мы не для них живём.
Они пролежали так весь фильм. Потом включили второй – «Ностальгию» того же Тарковского. Снег за окном всё падал. В комнате стало совсем темно, только свет от экрана мерцал на их лицах.
Ира уснула у него на груди ближе к финалу. Костик не шевелился, боялся разбудить. Смотрел на её лицо – спокойное, с чуть приоткрытым ртом, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. И думал: вот оно, счастье. Не в страсти, не в «пользе для здоровья», как они шутливо планировали утром. А вот в этом – в тишине, в тепле, в том, что она дышит ровно у него под рукой.
Когда родители вернулись – с мороза, с пакетами пирожков от тёти Светы, с румяными щеками – они застали их на том же диване. Телевизор показывал что-то, плед был аккуратно заправлен, на столе две пустые кружки из-под чая и тарелка с печеньем, которую они так и не доели.
Мама заглянула в комнату, улыбнулась.
– Ну как, молодые люди? Не скучали?
Ира подняла голову с плеча Костика, сонно моргнула.
– Нет, – сказала она. – Совсем.
Папа хмыкнул в коридоре:
– А третий-то не завёлся?
Костик посмотрел на Иру. Она посмотрела на него. Улыбнулась той самой улыбкой – только для него.
– Завёлся, – ответил он серьёзно.
Мама ахнула театрально, папа засмеялся.
– Только не тот, о котором вы думаете, – добавил Костик.
Он сжал руку Иры под пледом. Третий уже был здесь – тихий, тёплый, без имени и без срока. Что-то новое, что родилось сегодня из разговора, молчания, снега за окном и их общего будущего, которое они только начинали придумывать сами.
Шахтёры
Возвращается недавно Оля со школы. Учится она в пятом классе, у нее тот самый переходный возраст, когда мир уже не кажется простым, но еще полон неожиданных открытий и острых, почти физических, переживаний. День был февральский, слякотный, снег на тротуарах превратился в серую кашу, и в такую погоду особенно не хотелось нести домой плохие вести. А Оля несла. Шла она не своей привычной легкой походкой, подпрыгивая на каждом шагу, а волоча ноги, будто рюкзак за спиной был набит не учебниками, а булыжниками. Грустная пришла. Четверку по русскому языку получила.
Другая бы на ее месте, может, и не заметила или даже обрадовалась – хорошая ведь оценка, не тройка и не двойка. В классе у многих и такие были. Но Оля была максималисткой, девочкой с четким внутренним компасом, который указывал только на «отлично». Такой взгляд на мир не был врожденным; его лелеяли и взращивали родители, умные, амбициозные люди, видевшие в дочери свое продолжение и проект.
Они еще в начале учебного года пообещали: если окончит пятый класс круглой отличницей, подарят платье. Не простое, а то, которое сама выберет в самом лучшем магазине города, сколько бы оно ни стоило. Для Оли это прозвучало не просто как обещание новой вещи. Это был символ признания, пропуск в мир взрослых, награда за железную дисциплину, за вечера, проведенные над учебниками, за безупречность. И вот теперь, за два с небольшим месяца до финиша, на безупречном полотне ее годовых пятерок появилось ужасное, кричащее пятно – жирная четверка по русскому.
Дверь квартиры открылась с тихим щелчком. В прихожей пахло ванилью и свежей выпечкой – безошибочный знак того, что дома бабушка Нина. Она была полной противоположностью строгим, вечно занятым родителям Оли: тихой гаванью, местом, где можно было спрятаться от любых бурь. Увидев внучку, которая, даже разуваясь, старалась сделать это как можно тише и незаметнее, бабушка сразу все поняла по печальному лицу, опущенным плечам, по тому, как девочка не подняла на нее глаз.
– Олюшка, солнышко, что это ты как мокрая птица? – ласково спросила баба Нина, вытирая руки о фартук. Она не ждала ответа, а просто подошла, притянула Олю к себе, обняла ее теплыми, пахнущими тестом мягкими руками и поцеловала в макушку, в пушистые, взъерошенные снятой шапочкой волосы. Этот жест – простой, безусловный – стал той последней каплей, которая переполнила чашу детского горя. У Оли навернулись слезы, и она, уткнувшись лицом в мягкий фартук бабушки, проговорила, слегка всхлипывая:
– Четверку по русскому получила… По контрольной…
– Четверка – не двойка, красавица моя, – утешила бабушка. – Ступай, умойся, переоденься, а потом приходи на кухню, поговорим.
Когда Оля вскоре показалась там, на столе дымился чайник и лежала тарелка с еще теплыми, только что испеченными ватрушками.
– Садись, отогрейся, расскажи. Что за контрольная такая? – спросила баба Нина.
Оля, с трудом сглатывая комок в горле, стала объяснять. Она вытащила из рюкзака помятый листок. Красная ручка учительницы вывела размашистую «4» в углу.
– Понимаешь, бабуля, – сказала школьница, уже немного успокоившись под действием чая и бабушкиного спокойствия. – Анна Ивановна раздала нам листочки. Задание было простое: вставить пропущенные буквы в десяти словосочетаниях. Я всё знала, учила же! – детский голос снова задрожал от несправедливости. – В девяти местах вставила правильно, бабушка, вот посмотри! А в одном… в одном ошиблась. И всё.
Бабушка Нина надела очки, взяла листок. Действительно, аккуратный девичий почерк, девять галочек учительницы, означающих согласие с написанным, и лишь один жирный крест.
– В какое же словосочетание ты не те буквы вставила? – спросила она, уже догадываясь, что дело не просто в грамматике.
Оля вздохнула, как будто собираясь признаться в самом страшном преступлении.
– Там было написано «Уважайте тру… шахтёров», – она сделала паузу, чтобы тяжело вздохнуть. – В классе все писали кто «трубы», кто «трусы». Ну, смеялись, конечно. А я одна написала «трупы». Потому что думала, ну, «труды» же не подходит, потому что вроде как слово это бывает только в единственном числе. «Трубы» – глупо как-то, зачем из уважать? «Трусы» – совсем ерунда получается. А «трупы»… Но это всё неправильно, представляешь! Оказалось, там вообще надо было «труд» написать, просто опечатка в задании была, учительница потом объяснила! Но оценку-то не исправишь!
Оля снова готова была расплакаться от досады: ошиблась не из-за незнания, а из-за излишней логичности, из-за желания найти единственно верный, неочевидный ответ там, где его не было.
Бабушка Нина внимательно посмотрела на листок, потом на внучку. И вдруг ее лицо озарила улыбка, за которой последовал смех. Не насмешливый, а теплый, идущий из самой глубины.
– Конечно, представляю, родная! – сказала она, снимая очки. – Надо было написать «Уважайте труд шахтеров». Только вот в чем штука, Олюшка: все, кто «трубу» или «трусы» написал, – они ошибку сделали из-за озорства или невнимательности. А ты-то ошиблась, потому что слишком глубоко думала. Искала сложность там, где ее не было. Это, знаешь ли, не самый плохой порок.
Оля смотрела на бабушку, не совсем понимая.
– Но платье… – прошептала она. – Родители… Круглая отличница…
Бабушка Нина погладила ее по руке.
– Платье ты свое получишь, – твердо сказала она. – Я поговорю. А про шахтеров… Ты знаешь, твой прадед, мой папа, в шахте почти тридцать лет проработал. Спускался каждый день в эту «трубу», и труд его был черным, тяжелым и очень уважаемым. И слово «труд» здесь – самое главное. А то, что нынче эти слова и профессии не в особой чести… – бабушка махнула рукой, – так это жизнь. Но ты-то сегодня, сама того не зная, почтила память прадеда. Пусть и через ошибку. Через попытку думать.
Оля перестала плакать. Она смотрела на бабушку, на ее добрые, морщинистые глаза, на руки, знавшие тяжелую работу. Четверка на листке уже не казалась ей огненным знаком провала, а была просто отметкой, случайностью, ступенькой. А важное – вот оно: теплая кухня, запах ватрушек, мудрость, которая не измеряется в школьных баллах, и незримая связь с далеким прадедом-шахтером, чей труд она, пусть по-своему, странно и ошибочно, но сегодня все-таки попыталась уважить. И в этом не было ничего плохого.