После демобилизации в августе 1793 года Эжен Франсуа подался домой. Два месяца его где-то мотало. По прибытии в Аррас во второй половине октября его поразила царившая в городе угнетающая обстановка. Всеобщий страх и предчувствие трагедии, смешавшись с восторженным ожиданием чужой смерти, буквально висели в воздухе.
Все его попытки выяснить у прохожих, чем же вызвано это тревожное состояние, встречали лишь испуг, настороженность и стойкое нежелание говорить. Тем более с человеком в форме. Пробираясь сквозь толпу по неузнаваемым узким извилистым улочкам родного города, Видок наконец вышел на Рыночную площадь.
Его взору открылась величественная гильотина, возвышающаяся над притихшей толпой. На высоте около трех метров в ожидании работы висел косой нож. На его лезвии слабо улыбалось солнце, едва заметное на пасмурном небе. К поставленной вертикально скамейке уже привязывали пожилого человека.
Вдруг грянули трубы, поддержанные литаврами. На свежесколоченном деревянном помосте рядом с оркестром восседал молодой человек. Его поза была скорее сдержанной, а точнее настороженной, чем воинственной. При этом он как бы небрежно опирался на кавалерийскую саблю, чей эфес был выполнен в форме фригийского колпака.
Его пояс был увешан пистолетами, а на шляпе, надетой в испанском стиле, то есть поверх на повязанный на голову длинный платок, развевалось трехцветное перо. Это был Жозеф Лебон. В какой-то момент его неприятное лицо исказилось в зловещей улыбке.
Затем перед "Мстителем народа" предстал какой-то очевидно пьяненький писарь. Он дрожащим голосом зачитал приговор трибунала Рейнской армии. Оркестр подчеркивал силу каждого пункта документа. Вдруг Лебон перестал отбивать такт ногой, музыка стихла, и по его жесту старика в мгновенье ока предали заскучавшей было гильотине под крики "Да здравствует республика!".
Жозеф Лебон родился в Аррасе на десять лет раньше Видока. Как и Робеспьер, начал свой путь в эпоху революции, только с должности священника в Вернуа. Его твердая убежденность, исключительные нравственные принципы и сочувствие к чужим страданиям сначала сделали его образцом добродетельного приходского кюре и интересного преподавателя риторики в Боне.
Гуманистические идеалы революции нашли отклик в его сердце, смешиваясь с христианским милосердием. Он верил, что политические истины, как и любая нравственность, берут свое начало в религии. Лебон связал свои ожидания с народной верой, видя в ней отражение учения Христа, и оборвал связи с Римом, чтобы присоединиться к новой Конституционной церкви.
Когда революционные философские течения отвергли и эту церковь, Лебон пошел за ними. Он заключил гражданский брак, отвергнув церковный, и вернулся в родные края. Его вклад в Республику был вознагражден назначением на должность мэра Арраса, затем управляющим департаментом Па-де-Кале. А 2 июля 1793 года при поддержке Робеспьера и Сен-Жюста он был избран в Конвент.
Комитет общественного спасения, будучи уверенным в его преданности делу революции, направил Лебона в приграничные регионы для пресечения контрреволюционных заговоров, организованных священниками под влиянием Дюмурье.
Поначалу он зарекомендовал себя как человек толерантный и справедливый, стремясь не к искоренению, а к обузданию противников новой власти. Однако якобинцы, обвинив его в излишней мягкости, вызвали Лебона в Париж для объяснений его снисходительного отношения.
Похоже, что трансформация Лебона, вызванная смесью резких заявлений и обострением гражданских конфликтов, была весьма ощутимой. Наверное, он просто испугался. По возвращении в департаменты Сомма и Па-де-Кале с особыми поручениями от Комитета общественного спасения он с неподдельным рвением взялся за подавление контрреволюции.
Тюрьмы обоих департаментов быстро заполнились до отказа, а во главе трибунала встали самые радикальные сторонники республиканских объединений. Символ революционного террора, гильотина следовала за Лебоном повсюду, а “не знавший роздыха” палач пользовался особой востребованностью.
Открытые пиры Лебона с палачом явно демонстрировали его стремление внушить обществу уважение к смерти, а значит, и особое отношение к нему самому. Кровь, ранее неприятная бывшему священнику, теперь казалась символом победы революции.
Жозеф Лебон сожалел о своей прошлой религиозной мягкости и считал главной ошибкой милосердие к врагам революции, особенно к священникам. Он торжественно въезжал в города с гильотиной впереди и в сопровождении солдат, членов трибунала и палача. У входа в дом, куда он заселялся, вывешивали: “Просителей о помиловании ждет гильотина”.
Проявлявших недостаточный патриотизм он изгонял с собраний и подвергал публичному унижению. Такая же участь постигла и его семнадцатилетнюю двоюродную сестру, отказавшуюся участвовать в народных танцах. Лебон был показательно безжалостен: по его приказу осуществлялись массовые казни целых семей.
Ветеран революционной войны Видок был просто в шоке от творившегося, от крови и страха, накрывших город с головой. Он решил узнать у отца, за что казнили Монгона, бывшего начальника крепости и старого знакомого их семьи. Оказалось, что его признали виновным в якобы аристократических взглядах.
А всего несколько дней до этого на том же месте казнили господина Вие-Пона. Его единственной виной был болтливый попугай, чьи крики показались окружающим странными и напоминающими: "Да здравствует король!". Птицу ждала та же участь, что и ее хозяина, но ее удалось спасти благодаря гражданке Лебон, супруге Жозефа, которая решила взять на себя ответственность за перевоспитание пернатого.
Эта самая гражданка Лебон, в прошлом монахиня из аббатства Вивье, во многом была под стать родственнику, бывшему священнику из Невиля. Она имела огромное влияние на членов аррасского трибунала, где ее родственники выступали в роли судей и присяжных.
Бывшая монашка была жадна не только до крови, но и до денег. Однажды она произнесла с трибуны речь: "Санкюлоты, вы что думаете, гильотина не для вас? Чего ждете! Выявляйте врагов страны. Нашли дворянина, богатея или купца — доносите на него и получите его богатство", - часть экспроприированного передавалась членам трибунала, а значит и ей.
Гадости этой женщины были ничуть не лучше злодеяний ее супруга, который, будто наверстывая упущенное за время церковного служения, погряз абсолютно во всяких грехах. После пьяных загулов он частенько бегал по городу, отпуская сальные шуточки в адрес прохожих, размахивая саблей и стреляя из пистолета над головами женщин и детей.
Пожилая торговка яблоками в ярко-красном колпаке с засученными рукавами и длинной ореховой тростью постоянно следовала за Жозефом Лебоном. Эта женщина, которую все звали “Мамаша Дюшен”, нередко становилась сценическим символом, изображающим Свободу на народных гуляньях.
Она без устали писала доносы, а затем неизменно появлялась на судах и как свидетель, и подстрекая к жестоким вердиктам своими выкриками и ругательствами, будучи частью публики. В Аррасе до сих рассказывают, что по ее вине целую улицу опустошили, отправив всех жителей на эшафот.
Однако, вопреки всеобщему кошмару, Видок не изменял своим привычкам. Его удивляло, как в столь жуткое время его испуганная душа так сильно жаждала удовольствий и развлечений. Молодость не особо принципиальна и осмотрительна вообще и в своем стремлении к интересному и заводному в частности.
Тем более, что Аррас по-прежнему предлагал ему все те же забавы. будто ничего не изменилось, Даже наоборот. Дамы стали более доступны. В трактирах яблоку было негде упасть. Создавалось впечатление, что все пьют и гуляют, будто завтра их ждет гильотина.
Помимо профессионалок, Видок завязывал многочисленные романы. Так, всего за несколько дней он “прошел путь” от молоденькой и прелестной Констанции, единственной наследницы хозяина трактира Латюлина, до четырех дочерей нотариуса, проживавшего на улице Капуцинов.
Все бы шло, как шло. То есть, почти идеально, если бы Эжен Франсуа этим и ограничился, но он положил глаз на красотку с улицы Юстиции и сразу же столкнулся с опасным соперником. Закаленный в боях ветеран, старый полковой музыкант, чьи подвиги были отмечены командованием, без особо хвастовства, но явно подчеркивал свой особый статус в городе.
Он сам имел виды на юную Жанин с улицы Юстиции, да еще и презирал юнца Эжена Франсуа. Видоку сразу не понравились его замашки, и он назвал вояку высокомерным ослом, что страшно возмутило инвалида, как называли отставных военнослужащих во Франции, независимо от состояния здоровья.
Он публично предложил Эжену Франсуа решить спор по-мужски, согласно дуэльного устава. Видок пропустил его выпад мимо ушей. Слишком часто он попадал в мутные ситуации из-за поединков. Его короткая жизнь учила осмотрительности.
Конфликт почти угас, но тут до Эжена Франсуа дошли грязные сплетни, которые о нем распускали. Попытки выяснить, в чем дело, привели все к тому же уважаемому всеми инвалиду. Музыкант вновь ответил вызовом на дуэль, в этот раз после публичной оплеухи. Договорились встретиться на рассвете.
Видок собирался быть пунктуальным, но по пути к месту схватки его перехватили жандармы, и чиновник мэрии. Отняли оружие и велели следовать за ними. Он подчинился и вскоре очутился в Боде, который сильно изменился с тех пор, как в Аррасе победила революция.
Теперь в комплексе зданий, относившихся к Арасскому собору, именовавшихся Боде, была тюрьма. Надзиратель Бопре в алом фригийском колпаке с неизменной дубиной и двумя огромными черными псами проводил его в просторный зал, где уже томились самые уважаемые жители города.
Заключенные жили буквально впроголодь. Они самостоятельно едва находили себе пропитание через знакомых и родственников. Да и то что доставали, тщательно проверялось Бопре. Он был настолько подозрителен, что надкусывал чуть ли не каждый кусок и запускал свои грязные руки прямо в суп, чтобы убедиться, что там нет оружия.
В тюрьме царили кошмар и произвол. Любое сопротивление или даже намек на несогласие жестоко подавлялись побоями и угрозой неминуемой смерти. Бопре обладал неограниченной властью и безжалостно распоряжался жизнями заключенных. Он самолично решал, кто должен умереть, передавая Лебону, ответственному за вынесение и исполнение приговоров, список тех, кому предстояло лишиться жизни на следующее утро.
Граф Бетун, дворянин томившийся в заключении вместе с Видоком, пал жертвой тирании начальника тюрьмы. При его аресте Бопре потребовал передать ему все имущество аристократа. Несмотря на то, что старик покорно согласился, надзиратель регулярно бил его и твердил при этом, что теперь все равны перед народом.
И хотя Бетун так и остался под подозрением, он, почему-то, сначала был выпущен трибуналом на свободу. Бопре настоял на повторном аресте, и вскоре графа вернули в тюрьму. Оправдательный приговор, вынесенный накануне в отсутствие Лебона, не значил ничего.
Вернувшись с выездных сессий трибунала, Народный Мститель немедленно сформировал комиссию для повторного рассмотрения дела Бетуна, что и привело к казни пожилого аристократа. Его величественно гильотинировали ночью при свете факелов.
Весть, которую принес Бопре, сильно взволновала Видока. Участившиеся казни невинных людей, таких же, как и он сам, которые не понимали, почему их задержали и чье положение в обществе никак не указывало на причастность к Первому и Второму сословиям, что уже было политическим преступлением, только усугубляли его беспокойство.
Бопре, уделяя чрезмерное внимание количеству отправленных на гильотину, совершенно не заботился о том, кто эти люди. Часто он казнил совершенно случайных людей, лишь бы выполнить некий план по вынесению приговоров. Поэтому Видок, как и все остальные, жил в постоянном страхе стать следующим. Теперь он ясно осознал, отчего в городе буквально висело такое напряжение - в тени эшафота все люди есть братья, обман на процессах нас будет страшить - пророчествовал Нострадамус.
Спустя две недели после ареста, Видока уведомили о визите Жозефа Лебона. Он приехал с женой, другими влиятельными чиновниками и членами трибунала, творившими революционный беспредел во всем регионе. Среди посетителей Эжен Франсуа узнал старых знакомых – парикмахера Бошара, а также человека, чистившего городские колодцы – Дельмота.
Видок ухитрился прорваться к ним сквозь толпу оборванных, голодных, хронически избитых заключенных и обратился к ним с просьбой замолвить за него словечко. Они узнали сына уважаемого ими Николя Жозефа и пообещали помочь. Эта встреча вселила определенные надежды на благоприятный исход, ведь оба обладали немалой властью.
Наводя ужас на заключенных, Жозеф Лебон прошелся по Боде, обрушивая на них град обвинений, оскорблений и расспросов. Приблизившись к Видоку, он впился в него глазами и заговорил язвительным, издевательским тоном: "А вот и ты, Эжен Франсуа! Строишь из себя дворянина и ругаешь республиканские ценности… Тоскуешь по старому доброму Бурбонскому полку… Осторожнее, дружок, я могу мигом отправить тебя на гильотину. И да, приведи сюда твою матушку Анриету". Оказалось, что они давно знакомы.
Эжен Франсуа как мог возразил: находясь в изоляции в тюрьме, он не может видеться с матерью. Тогда Лебон, обращаясь к Бопре, приказал: "Позаботьтесь о доставке мадам Видок". После чего ушел, оставив ее сына с робкой надеждой на жизнь и даже свободу.
Что удивительно, но через пару часов привели его мать. Анриета поведала сыну, что, оказывается, донос написал тот самый ветеран-музыкант, который вызвал Эжена Франсуа на дуэль. Его кляуза попала к ярому якобинцу и члену трибунала Шевалье. Но благодаря вмешательству Лебона, тот согласился снять обвинения с Видока.
И это была не единственная удивительная странность. Выпустив Видока из темницы, его торжественно привели в Патриотическое общество, где заставили поклясться в верности Республике и Ненависти ко всем тиранам. Ну, ясное дело, кроме революционных. Понимая, на какие сделки и жертвы идет человек ради спасения, и несмотря на все обиды и страхи, он произнес необходимые слова.
Более того, после завершения всех необходимых процедур Эжен Франсуа в январе 1794 года опять оказался в мобилизационном запасе. В формируемом маршевом батальоне он встретил множество своих прежних товарищей по оружию. Они с радостью и более чем тепло приветствовали его.
Возникло сильное желание отблагодарить Лебона за его поддержку и высказать признательность за проявленное сочувствие - жертва возлюбила своих мучителей за то, что те ее не добили. Но пробиться к высокопоставленному и постоянно занятому процессами и казнями Народному Мстителю было невозможно.
Но Эжену Франсуа представилась возможность познакомиться с сестрой Шевалье. Эта жгучая брюнетка с выразительным взглядом, который не совсем соответствовал ее простой красоте, ошибочно подумала, что восемнадцатилетний, но уже столько повидавший Эжен Франсуа воспылал к ней чувствами.
Она приняла его благодарности, постепенно переходящие в комплименты, за проявление по настоящему искренней симпатии и уже при первом знакомстве пожелала молодого человека себе. Мадам, будучи ощутимо старше, сама и довольно настойчиво предложила стать ее избранником.
В тюрьму Эжен Франсуа не хотел совсем, и пришлось пойти на жертвы. И не просто, а даже начать обсуждать вопрос женитьбы. Согласно обычаю, молодой и немолодая даже попросили совета у родителей Видока. Несмотря на все опасности, Николя Жозеф и Анриета посчитали, что восемнадцать лет – слишком рано для создания семьи. И, о счастье, вопрос был отложен на потом.
Тем временем в Аррасе собирали реквизиционные отряды. Их целью был насильственный сбор провизии в пользу революционной власти для снабжения населения городов и армии. Благодаря рекомендации Шевалье, репутации опытного солдата и хорошего наставника по фехтованию, вахмистра Видока вместе с семью другими сержантами отправили обучать 2-й батальон в Па-де-Кале.
Уже оттуда в феврале 1794 года Видока направили на новое место службы в Сен-Сильвестр-Каппель, где стоял его батальон. Практически сразу по прибытию из-за острой нехватки офицеров его произвели в су-лейтенанты. Вручив перед строем новенькие серебряные эполеты.
Старинный, еще со времен арасской блатной юности приятель Эжена Франсуа по имени Цезарь обучал фехтованию унтер-офицеров. И Видок с ним совместно решил, что помимо других обязанностей, они станут тренировать офицеров батальона владению холодным оружием.
Эти уроки, хоть и приносили немного денег, никак не позволяли им разгуляться. Вернее, даже не удовлетворяли базовых желаний. Особенно трудно было с обмундированием и с едой. Но Видок как никто понимал, что положение его просто счастливо. Ведь он не только на свободе, не только в офицерских эполетах, но и, наконец, вышел из тени эшафота.