Вика смотрела на свои руки и не узнавала их. Короткие ногти, покрытые нежно-розовым лаком — «зефирный нюд», как называла его мастер. Вика ненавидела розовый. Она любила дерзкий алый, такой, чтоб аж глаза резало, чтоб за версту было видно: идет женщина, у которой есть характер. Но Андрей морщился при виде ярких цветов. Говорил, что это вульгарно, что настоящая женщина должна быть тихой, пастельной, едва заметной, как утренняя дымка. И Вика стирала лак. Стирала себя. По кусочку, по капле, каждый день в течение четырех лет.
В ту ночь у Андрея был сильный жар. Грипп свалил его внезапно, превратив лощеного, всегда собранного мужчину в капризного и слабого ребенка. Вика не отходила от него. Меняла влажные полотенца на лбу, поила клюквенным морсом, прислушивалась к каждому хрипу.
— Лина... Линочка, не уходи, — прошептал он в три часа ночи, вцепляясь в запястье Вики с неожиданной силой. — Пожалуйста, только не снова. Я все исправлю. Я куплю тебе то платье, синее... с открытыми плечами. Помнишь?
Вика замерла. Холодная волна пробежала по позвоночнику, оставляя за собой липкий страх. Какая Лина? Какое синее платье? У Вики в гардеробе не было ни одной синей вещи — Андрей утверждал, что этот цвет делает ее лицо землистым.
Утром жар спал. Андрей сидел на кровати, бледный, но уже вполне вменяемый. Он пил кофе, который Вика принесла ему в постель, и просматривал почту в телефоне. Он даже не заметил, что жена стоит у окна, обхватив себя руками, и смотрит на него так, будто видит впервые.
— Андрей, кто такая Лина? — голос Вики дрогнул, но она заставила себя договорить.
Он не вздрогнул. Даже бровью не повел. Только палец на секунду замер над экраном.
— О чем ты? Бред больного человека, Вик. Мало ли что привидится в лихорадке. Принеси мне еще тостов.
— Нет, — она шагнула к кровати. — Ты звал ее так, будто от этого зависела твоя жизнь. И ты говорил про синее платье. То самое, которое ты запретил мне покупать в прошлом месяце, помнишь? Сказал, что оно мне не идет.
Андрей медленно отставил чашку. Его взгляд изменился. Исчезла мягкость, исчезла благодарность за бессонную ночь. На нее смотрел чужой человек — холодный, расчетливый, почти брезгливый.
— Ты действительно хочешь это обсудить сейчас? Когда я едва пришел в себя? — он вздохнул, будто общался с капризным ребенком. — Ну хорошо. Лина была идеалом. Моим идеалом. Она ушла пять лет назад, потому что я был недостаточно богат для ее амбиций. Но ее образ... ее стиль, ее манеры — это то, что делает женщину женщиной.
Вика почувствовала, как в горле встает ком.
— То есть... все это время? Эти прически, этот чертов «зефирный» лак, эта манера говорить тише, чтобы не раздражать тебя... Ты просто переделывал меня под нее?
Андрей усмехнулся. Спокойно так, даже как-то буднично.
— А ты думала, я влюбился в ту девчонку в драных джинсах и с рыжим каре, которой ты была, когда мы познакомились? Вика, посмотри в зеркало. Сейчас ты выглядишь дорого. Ты выглядишь как леди. Я вложил в тебя кучу времени и денег, чтобы из того сырья получилось что-то стоящее.
— Я для тебя кто? — выдохнула Вика, чувствуя, как внутри что-то с громким треском лопается. — Твоя жена? Человек, который тебя любит? Или просто манекен?
Андрей поднял на нее глаза, и в них не было ни капли раскаяния.
— Ты — мой самый успешный проект, Вика. Ты просто удачный пластилин. Из тебя получилось сделать то, что мне нужно. Почти Лину. Если бы ты еще научилась не задавать глупых вопросов, цены бы тебе не было. А теперь иди, приготовь завтрак. У меня много работы.
Вика стояла посреди спальни, которую они выбирали вместе — точнее, которую он выбрал, а она просто кивнула. Стены цвета слоновой кости, бежевые шторы, все такое правильное, такое стерильное. И она — в своем бежевом халате, с правильной прической. Проект. Пластилин.
Она вышла из комнаты, но пошла не на кухню. Она зашла в ванную и заперлась на замок. Руки тряслись так, что она едва смогла открыть шкафчик. Там, в самом углу, за спрятанными тюбиками дорогого крема, лежал старый флакон лака. Тот самый. Ярко-красный. Она купила его полгода назад, просто чтобы подержать в руках, и так и не решилась накрасить.
Она начала красить ногти прямо поверх нежного нюда. Густо, небрежно, пачкая кутикулу. Красный цвет казался кровью на снегу.
— Я тебе покажу пластилин... — прошептала она, и первая слеза упала на еще не высохший лак, оставляя на нем некрасивую вмятину.
В дверь постучали. Резко, требовательно.
— Вика, ты скоро? Где мои тосты? И почему в доме пахнет какой-то дешевой химией?
***
Поиски не заняли много времени. В мире, где каждый оставляет цифровой след, «идеальная Лина» нашлась через два рукопожатия в соцсетях. Вика смотрела на экран телефона, и ее пальцы, все еще испачканные тем самым красным лаком, подрагивали.
На фото была женщина. Но не та «фарфоровая кукла», которую Андрей вылепливал из Вики четыре года. С экрана на нее смотрела хохочущая девица с растрепанными волосами, в какой-то безразмерной толстовке и с огромной собакой в обнимку. На заднем плане — горы, грязь и походная палатка.
— Это... это она? — прошептала Вика. — Но как же «синее платье»? Как же «тихий голос»?
Адрес Лины оказался в спальном районе, в старой панельке, где лифт пахнет сыростью и безнадегой. Вика стояла у обшарпанной двери, чувствуя себя полной дурой в своем дорогом бежевом пальто. Она хотела развернуться и убежать, но в этот момент замок щелкнул.
На пороге стояла та самая женщина из интернета. Только в жизни она была еще... живей. На лице — ни грамма косметики, вокруг глаз — лучики морщинок, а в руках — пакет с мусором.
— Вы к кому? — спросила Лина, окинув Вику быстрым, цепким взглядом.
— Я... я от Андрея. Андрея Воскресенского.
Лина замерла. Тишина в подъезде стала такой густой, что ее можно было резать ножом. Потом она медленно поставила пакет на пол и горько, почти сочувственно усмехнулась.
— Господи. Еще одна. Заходи, «проект номер два». Чай будешь или сразу валидол?
Квартира Лины была завалена вещами: холсты, краски, какие-то железки, велосипед прямо в коридоре. Никакого порядка. Никакой стерильности. Никакой «слоновой кости».
— Андрей говорил, ты была идеалом, — Вика присела на край старого кресла. — Он заставлял меня носить пастельные тона, говорить шепотом, быть... тихой дымкой. Он сказал, что ты ушла, потому что он был беден.
Лина расхохоталась. Это был громкий, искренний и немного хриплый смех, от которого у Вики заложило уши.
— Беден? Да он был богат уже тогда! Только он был болен, Вика. Болен контролем. Он хотел, чтобы я дышала по расписанию. Знаешь, почему я ушла? Потому что однажды он выкинул мою любимую косуху, заявив, что она «оскорбляет его эстетическое чувство». Я тогда разбила об его голову вазу — ту самую, дорогую, династии какой-то там — и вышла в чем была.
Лина подошла к шкафу, порылась в недрах и вытащила... синее платье. То самое. С открытыми плечами. Оно было измятым, с пятном на подоле.
— Он купил мне его на годовщину. И приказал надеть. А я сказала, что в этом чехле для швабры я похожа на престарелую русалку. Он тогда чуть не задохнулся от злости. Сказал, что я неблагодарное животное, которое не ценит искусство.
Вика слушала, и мир вокруг нее окончательно рассыпался на куски.
— Значит... нет никакого идеала? Он просто...
— Он просто неудачник, Вика, — перебила Лина, прислонившись к косяку. — Он не смог сломать меня. Я оказалась слишком «дикой». И тогда он нашел тебя. Тихую, добрую, пластичную. Он решил создать свою Лину. Ту, которая будет подчиняться. Ту, которая не разобьет вазу. Он не тебя любит, милая. И не меня. Он любит ту власть, которую имеет над твоим лицом, твоими волосами и твоими мыслями.
Вика посмотрела на свои руки. Розовый лак, просвечивающий сквозь небрежный красный слой. Она вдруг поняла, что Андрей не просто «переделывал» ее. Он методично стирал ее личность, как старую запись на кассете, чтобы записать поверх свой душный, идеальный сценарий.
— Я для него просто... тренажер? — голос Вики сорвался на хрип.
— Ты для него — способ доказать самому себе, что он может сотворить совершенство. Но совершенство не живет, Вика. Оно стоит в музее под стеклом. А ты — живая. Пока еще живая.
Вика встала. Внутри нее больше не было боли. Там росло что-то другое. Холодное, острое и очень тяжелое. Похожее на ту самую вазу, которую Лина когда-то разбила об голову Андрея.
— Спасибо, — коротко бросила она.
— Эй! — окликнула ее Лина, когда Вика уже была в дверях. — Синее платье хочешь? Забирай. Сожжешь его перед его носом — это лучше любого психолога помогает.
Вика взяла платье. Оно было тяжелым и скользким, как кожа змеи.
Когда она вернулась домой, Андрей уже ждал ее. Он стоял в гостиной, сложив руки на груди. Его лицо было бледным от ярости.
— Где ты была? И что это за тряпка у тебя в руках? — его голос вибрировал от сдерживаемого гнева. — И посмотри на свои ногти! Это что, бунт? Ты выглядишь как привокзальная девка, Вика. Немедленно иди в ванную и приведи себя в порядок. У нас через час ужин с моими родителями.
Вика медленно подняла глаза. Она смотрела на него и не понимала, как могла считать этого маленького, закомплексованного человечка своим Богом.
— Нет, Андрей. Никакого ужина не будет.
— Что ты сказала? — он шагнул к ней, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Повтори.
Андрей не просто злился — он был в бешенстве. Вика видела, как на его шее вздулась жилка. Он всегда считал, что контролирует каждый вдох в этом доме, а тут — заминка. Неповиновение.
— Повтори, что ты сказала? — он подошел почти вплотную, обдавая ее холодом. — Ты, кажется, забыла, кто тебя вытащил из нищеты и научил пользоваться вилкой для рыбы. У тебя есть десять минут. Если через десять минут ты не будешь стоять здесь в жемчуге и с нормальным лицом, я...
— Ты что, Андрей? — Вика спокойно перебила его, глядя прямо в глаза. — Вернешь меня в магазин как бракованный товар? Гарантия кончилась.
Она развернулась и пошла в спальню. Закрыла дверь на замок. Слышала, как он колотит в дерево кулаком, как обещает лишить ее содержания, как брызжет слюной, доказывая, что без него она — пустое место.
— Мне нужно выйти за цветами для мамы! — крикнул он напоследок через дверь. — Чтобы когда я вернулся, ты была шелковой. Иначе пеняй на себя!
Хлопнула входная дверь. Вика знала: у нее есть максимум сорок минут. Андрей был педантом, и магазин «его» флориста находился в трех кварталах.
Она действовала быстро, почти механически. Телефон — звонок в службу вскрытия и замены замков. «Срочно, ключи потеряла, муж запер, боюсь». Мастер приехал через пятнадцать минут. Пока он возился с личинкой, Вика открыла шкаф.
Там висели ее «доспехи». Тонкий кашемир, шелковые блузы, платья футляры. Вся эта бежево-серая унылость. Она хватала вещи охапками и тащила на балкон. Окно распахнулось, впуская резкий, настоящий воздух улицы. Первым вниз полетело то самое платье «слоновой кости». За ним — туфли-лодочки, в которых у нее всегда ныли пальцы. Бежевое безумие оседало на ветках деревьев и грязном асфальте.
Когда мастер закончил работу и отдал ей новые ключи, Вика заперлась изнутри.
Она зашла в ванную. Взяла ножницы. Один резкий звук — и на пол упала первая прядь длинных, тщательно выглаженных утюжком волос. Она стригла себя сама, нещадно, превращая «прическу леди» в тот самый рваный, дерзкий каскад. Из сумки она достала баллончик со временной рыжей краской — купила по дороге от Лины. Пшик. Еще один. В зеркале проступала та, прежняя Вика. Та, которая смеялась в голос и не боялась испачкать руки.
В дверь позвонили. Сначала вежливо. Потом начали бить ногами.
— Вика! Открывай! Ты что там, с ума сошла?! Соседи звонят, говорят, ты вещи из окна швыряешь! — голос Андрея сорвался на визг. — Мать уже внизу, она в шоке! Открой немедленно!
Вика натянула свои старые джинсы — те самые, «драные», которые она три года хранила в самом дальнем углу чемодана. Сверху — косуха, пахнущая кожей и свободой.
Она вышла на балкон. Внизу, у подъезда, стояла Елена Сергеевна, прикрывая рот ладонью. Рядом с ней на асфальте лежало бежевое пальто Вики, по которому уже успела проехать машина.
— Андрей! — крикнула Вика вниз, перевешиваясь через перила. — Ключи не подходят? Какая жалость. Наверное, замок решил, что ты тоже «не вписываешься в интерьер».
Андрей поднял голову. Его лицо перекосилось. Он увидел ее — рыжую, в коже, с красными губами и горящими глазами.
— Ты... что ты с собой сделала?! — проорал он. — Ты же похожа на чудовище! Верни все как было!
— Это и есть «как было», Андрей! — Вика выставила вперед руку с новым ключом. — Проект закрыт. Ты хотел Лину? Так иди к ней, она ждет... только вазу покрепче выбери. А из пластилина, дорогой, иногда получаются пули. И сегодня одна из них вылетела из твоего уютного гнездышка.
— Вика, не дури! — подала голос свекровь. — Андрей для тебя все сделал! Где ты еще найдешь такую жизнь?
— Жизнь? — Вика горько усмехнулась. — Елена Сергеевна, посмотрите под ноги. Там лежит ваша «жизнь». В пыли. А я ухожу дышать.
Вика вернулась в комнату, взяла заранее собранный рюкзак с документами и деньгами, которые она понемногу откладывала с «хозяйственных» расходов. Она вышла через черную лестницу, пока Андрей продолжал терзать дверной звонок и умолять мать вызвать полицию.
Она шла по улице, и ветер трепал ее новые-старые рыжие волосы. На ногтях — яркий, вызывающий алый. В кармане — телефон, который она выключила и собиралась выбросить в ближайшую урну.
Она больше не была проектом. Не была тенью Лины. Она снова стала Викой. И эта свобода стоила дороже всех бриллиантов, которыми Андрей пытался купить ее душу.