Часть 10. Глава 68
Лариса Байкалова так и не дождалась звонка от Тимура Суханова, и это молчание всё глубже вгрызалось в душу ледяным осколком тревоги. Они же договорились, что он в тот же день сообщит ей номер телефона Александра Гранина, чтобы можно было начать эти мучительные, но столь необходимые переговоры о вызволении его старшего брата Никиты и возвращении в клинику имени Земского.
Разговор с Тимуром по телефону был для девушки не просто трудным – он вымотал её дотла, заставил каждый нерв напрячься до предела, и она всерьёз беспокоилась за здоровье растущего под сердцем малыша, потому всеми силами старалась взять себя в руки, не поддаваться панике. Но как это сделать, как отогнать навязчивые, черные мысли, если буквально в эти часы решается судьба самого любимого человека, – того, с кем ты связываешь все свои мечты о будущем, о доме, о семье, о детском смехе, – а ты никак не можешь повлиять на этот процесс, потому что формально Александр – близкий родственник, а ты – лишь «близкая подруга».
Два последующих дня превратились для Ларисы в одно сплошное, мучительное ожидание. Она снова и снова, почти машинально, набирала номер Тимура, прислушиваясь к гудкам, а затем к сухому, бездушному автоответчику. Аппарат был отключен, и это молчание кричало громче любых слов. Байкалова нервно, до боли, заламывала пальцы, места себе не находя ни в душной квартире, ни в кабинете.
Отчаянно пыталась погрузиться в работу с головой, уткнуться в бумаги, но много ли может быть по-настоящему отключающего в сухих юридических документах? Какого-то критически важного дела, что захватило бы целиком, заставив думать лишь о параграфах и правовых нормах, а не о нём? Она даже не участвовала в обсуждении последней новости, из-за которой гудело всё их учреждение – бегства и объявления в федеральный розыск первого заместителя председателя руководителя комитета по здравоохранению Марии Викторовны Красковой, которую все за глаза называли Клизмой, а также обысков у неё дома и в кабинете.
Взгляд Ларисы постоянно, против ее воли, обращался к темному, немому экрану смартфона, лежавшему на краю стола. Сколько раз за эти бесконечные часы она брала его в холодные ладони, проверяла уровень звука, клала обратно, – кто знает? Она уже и сама сбилась со счету.
Утром третьего дня, когда терпение окончательно лопнуло, а воображение рисовало самые страшные картины, Байкалова, не выдержав, отпросилась на работе под предлогом острого недомогания и, забыв о всякой осторожности, поехала в клинику имени Земского, где пришла на пятый этаж прямиком к главному врачу, к самой Эллине Родионовне Печерской, чтобы спросить у неё, – вдруг та что-то знает, вдруг есть хоть какая-то весточка?! – о судьбе Никиты Гранина.
Приёмная главврача поразила её своей строгой, почти стерильной элегантностью. Узнав от секретаря, кто к ней приехал, Эллина Родионовна, не мешкая, отложила все дела и лично пригласила взволнованную девушку внутрь. Там, усадив в глубокое кожаное кресло напротив своего массивного стола, она мягко предложила чаю, но Байкалова была настолько переполнена адреналином, что отказалась на полуслове, даже не дослушав вежливую фразу.
– Лариса, послушайте, – спокойно, почти материнским тоном сказала Печерская, складывая перед собой руки. – Знаете, что нам обеим сейчас категорически нельзя делать?
– Что? – выдохнула Лариса, глядя на нее широко раскрытыми глазами.
– Тревожиться и нервничать. Впадать в отчаяние.
– Почему? – в голосе девушки прозвучала нотка растерянности.
– Потому что мне известно: вы ждёте от Никиты ребёнка. И я тоже, в своем положении…
– Вы тоже от него беременны?! – Байкалова чуть не вскочила с кресла, на её бледном лице отобразился неподдельный ужас и мгновенная ревнивая боль.
– Нет, нет, что вы, успокойтесь, – поспешила объяснить доктор Печерская, делая мягкий жест рукой. – Я беременна от моего законного мужа, конечно же. Вы же, вероятно, знаете, что у нас с Никитой когда-то был общий ребёнок?
Лариса медленно откинулась на спинку кресла, сделав огромные, полные изумления глаза. В голове пронесся вихрь вопросов.
– Я… не в курсе… Он никогда…
– Девочке уже семь лет, зовут Оля. Одно время, – продолжила Эллина Родионовна, глядя куда-то мимо Ларисы, в прошлое, – у нас с Никитой возникли серьезные разногласия по поводу родительских прав. Он, находясь в определенном состоянии духа, очень хотел получить полную опеку над дочерью, но потом, одумавшись, от этой идеи отказался. И слава Богу, что так вышло. Не пришлось проходить через изматывающие судебные тяжбы, хотя он даже солидного адвоката нанял, чтобы тот защищал его интересы, – откровенно рассказала Печерская.
– Зачем вы всё это мне… сейчас говорите? – удивлённо, почти шёпотом спросила Лариса, чувствуя, как от этой истории становится не по себе. – И, главное, откуда вы знаете про нашего малыша? – она инстинктивно, защитно положила ладонь на свой пока еще совершенно плоский, практически не заметный живот.
– Никита мне сам всё рассказал, – не стала ничего утаивать главврач, и в ее глазах мелькнула теплая искорка. – Мы с ним знакомы очень и очень давно, еще со школьной скамьи, и он однажды приехал к нам домой, чтобы поделиться своими, как он выразился, «лучезарными» новостями. Говорил, что безумно любит вас, что твердо намерен жениться, что у вас скоро родится малыш. Он был по-настоящему счастлив, светился изнутри. Таким я его давно не видела.
Байкалова невольно улыбнулась сквозь подступившие слезы, и они, горячие и соленые, тут же скатились по щекам. Она смахнула их тыльной стороной ладони, смущенно отвернувшись.
– Простите, это всё гормоны… и нервы…
– Прекрасно вас понимаю, поверьте, – мягко ответила Эллина Родионовна. – Кстати, вы же наверняка приехали сюда, чтобы узнать, как сейчас чувствует себя Никита?
Лариса снова сделала большие глаза, и в них вспыхнула новая надежда, смешанная с непониманием.
– В каком… смысле?.. А он разве… здесь? Я слышала, что его…
– По-прежнему находится в своей палате. Правда, с тех пор так и не вышел из коматозного состояния, и пока нет какой-то прорывной, обнадеживающей динамики, но, знаете, медицина – штука непредсказуемая. Давайте не будем терять надежды и постараемся мыслить позитивно, ради него и ради вас самих…
– Но как это возможно? Что он… здесь, – поразилась Байкалова, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Я же сама слышала, что его младший брат Александр…
– Действительно, некоторое время ситуация складывалась крайне неприятная и тревожная, – подтвердила Печерская, кивая. – Александр в самом деле очень хотел, чтобы Никита проходил дальнейшее лечение в дорогой европейской частной клинике. Он даже, воспользовавшись моментом, забрал брата отсюда на некоторое время. Но, к нашей общей радости, довольно быстро одумался и вернул его назад, поняв всю поспешность и потенциальную опасность своего необдуманного решения. Видимо, голос разума и совести все же возобладал.
– Невероятно… – пробормотала Лариса, пытаясь осмыслить этот поток информации. – Скажите, доктор, а могу я Никиту… навестить? Сейчас?
– Разумеется, можете, – ответила Эллина Родионовна, и в ее голосе зазвучала неподдельная теплота. – Вам, как невесте и будущей матери его ребенка, разрешены посещения в любое время суток. Можете приходить когда угодно и даже оставаться подолгу, если возникнет такое желание. Я могу прямо сейчас распорядиться, чтобы в палату к Никите поставили для вас дополнительную койку. Хотите?
– Я… я пока не готова к такому, если честно, – призналась Лариса, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди от предстоящей встречи. – Страшно. Можно для начала хотя бы просто… повидаться? Побыть с ним немного?
– Да, конечно, без вопросов, – главврач взяла трубку телефонного аппарата, набрала короткий номер и попросила секретаря, чтобы кто-то из медперсонала немедленно проводил Байкалову в палату к Никите Михайловичу Гранину.
– Спасибо вам огромное, – с искренней теплотой и облегчением сказала Лариса, прощаясь кивком, и, не теряя ни секунды, поспешила в коридор – навстречу любимому мужчине и надежде, которая, вопреки всему, снова теплилась в её сердце.
Байкалову проводили в палату интенсивной терапии, рассчитанной на пребывание одного пациента. Тихий полумрак, прерываемый мерным свечением мониторов, стерильный запах антисептика, смешанный с едва уловимым ароматом больничных цветов у изголовья. И тишина, густая, давящая, нарушаемая только мягким шипением кислородного аппарата и ритмичным пиканьем кардиомонитора. Этот звук стал для Ларисы саундтреком надежды.
Никита лежал на высокой функциональной кровати, укрытый до груди светлым одеялом. Он казался одновременно и тем самым сильным мужчиной, которого она помнила, и хрупкой восковой фигурой. Загорелое лицо побледнело, скулы стали резче, темные ресницы лежали неподвижными веерами на щеках. Из носа и рта отходили тонкие прозрачные трубки. Одна рука, с капельницей на тыльной стороне ладони, лежала поверх одеяла. Лариса замерла на пороге, сердце сжалось в ледяной ком. Это была не та встреча, о которой она мечтала.
Медсестра, понимающе кивнув, тихо вышла, оставив их наедине.
Шаг за шагом, словно на минном поле, Лариса приблизилась. Положила свою сумку на стул. Дышать было трудно. Она осторожно, боясь нарушить хрупкое равновесие этого мира, присела на краешек стула у кровати и протянула руку. Ее пальцы дрожали, когда они наконец коснулись его руки – той, что без капельницы. Кожа была теплой, живой, но совершенно расслабленной, без ответного пожатия.
– Никита, – ее голос прозвучал хриплым шепотом, едва слышным над шипением аппарата. – Это я. Лариса.
Она сжала его ладонь, вложив в это касание все, что не могла выразить словами: страх, тоску, любовь. Пальцами другой руки она нежно, как перышком, провела по его бровям, по линии скулы, чуть не касаясь кожи.
– Я так ждала... Так боялась, – голос сорвался, и слезы, наконец, хлынули свободно, без стыда. Они капали на их сплетенные руки. – Но ты снова здесь. Значит, всё обязательно будет хорошо, тебя обязательно вылечат.
Она наклонилась, приблизив губы к его уху, и заговорила тихо, сокровенно, как делала это в самые счастливые их ночи.
– Помнишь, мы смотрели на тот странный узор из трещин на потолке в гостиничном номере и придумывали, на что он похож? Ты говорил, что это карта неизведанных земель. А я – что это просто старый потолок. Ты всегда видел больше... – она вытерла щеку. – Только вернись ко мне, пожалуйста. Я очень хочу, чтобы ты стал папой.
Её рука опустилась на свой живот, и она взяла его ладонь, осторожно положила сверху.
– Он растет, наш малыш. Очень ждет тебя. Уже, наверное, слышит, как я плачу глупая и как сердце мое стучит для вас обоих. Ему нужен его папа. Мне нужен ты. Возвращайся к нам, солнышко. Возвращайся.
Она замолчала, просто сидя в тишине, держа его руку на своем животе, слушая ровный звук дыхания, поддерживаемого аппаратом. Минуты текли, сливаясь в одно целое – пространство боли, надежды и безграничной нежности. Лариса гладила руку Никиты, заплетала свои пальцы с его, рассказывала о пустяках: о том, что купила детскую книжку сказок, о том, как смешно споткнулась на ровном месте, о том, что небо сегодня осветилось редким для Питера солнцем.
Потом, уже перед уходом, она снова наклонилась. И, нежно прикоснувшись губами не к его губам (мешали трубки), а к тому месту на виске, где билась жизнь, прошептала самое важное:
– Я люблю тебя. Мы с тобой. Ждем. Борись. Мы здесь.
Выходя из палаты, Лариса унесла с собой не отчаяние, а странное, тихое успокоение. Никита здесь и дышит. Она могла его касаться. И в этом простом факте была вся её хрупкая, но непоколебимая вселенная. В приподнятом настроении Байкалова вернулась домой, решив, что сегодня на работу больше не вернётся, и неожиданно, когда уже открывала дверь квартиры, услышала, как заиграла мелодия на телефоне. Девушка достала его и, увидев знакомое имя, ответила:
– Да, бабушка? У тебя всё хорошо?