— А это что за цвет? Шампань? Баранина? — Продавец в строительном ткнул пальцем в веер образцов.
— Этот, — я ткнул в первое, что бросилось в глаза. Грязно-зелёное пятно, как болото после дождя.
— Сомнительный выбор. Для прихожей?
— Для стены.
— Ну, как знаете. Банку вскрыл — обратно не примем.
Я уже нёс банку к кассе, когда телефон завибрировал. Сообщение от Лизы: «За книгами сегодня. В семь». Ни «привет», ни «можно». Просто констатация. Я не ответил. Сунул телефон в карман и почувствовал, как по спине пробежала струйка пота. Не от волнения. От злости. Словно её сообщение было последней каплей в переполненном чем-то чаше.
---
Завтрак за месяц до того разговора. Она намазывала тост авокадо.
— Продюсер новый, Артём, просто гений. Вчера разнёс в пух и прах нашу концепцию. За ночь всё переделали.
— Звучит жёстко, — я отпил кофе. Он был горьким. Я забыл купить её любимые капсулы.
— Жёстко? Нет! Это было... освобождающе. Как будто сдули паутину.
— Паутину с наших планов? — попытался пошутить я.
Она посмотрела на меня невидящим взглядом, как на говорящую мебель.
— С планов... да. Вообще, мне кажется, мы давно ничего не планировали. Ты, я...
— Что «ты, я»?
— Забей. — Она откусила тост. — Просто иногда нужно, чтобы кто-то встряхнул.
Она вышла, не допив свой смузи. Я сидел и смотрел на зелёную жижу в её стакане. Паутина. Нужно встряхнуть. В горле застрял комок.
---
Она пришла за книгами ровно в семь. Увидела банку с краской у входа.
— Ремонт затеял? — спросила с лёгкой усмешкой.
— Что-то вроде.
— Ну, удачи. — Она прошла мимо, пахнув тем самым, чужим, сладким запахом.
Она рылась в шкафу, скидывала стопки на пол. Я сидел на кухне и слушал этот шум. Звонок Андрея заставил вздрогнуть.
— Ну что, как развод-то? — загрохотал он в трубке.
— Тихо. Она здесь.
— О, боже. Ладно, позвони потом. Держись.
Я положил телефон. Она стояла в дверях кухни с охапкой книг.
— Андрей?
— Да.
— Спрашивает, как развод?
— Что-то вроде того.
Она кивнула, будто получила справку. Потом сказала тихо, почти про себя:
— Знаешь, самое противное? Что ты даже сейчас не орёшь. Не хлопаешь дверью. Ты... удобный. До последнего.
— Это что, упрёк? — голос мой сорвался, стал выше.
— Нет. Констатация. — Она повернулась и пошла к выходу. — Я ещё зайду за остальным.
Дверь закрылась с тихим щелчком. Удобный. Слово повисло в воздухе, как оса. Жужжало.
Первый её «аврал». Среда.
«Лиза, ты где? Уже десять».
«Ой, прости! С командой засиделись. Я, наверное, у Юльки...»
«У Юльки?»
«Да. Чтобы утром не ехать. Ты же не против?»
Пауза. Я видел её лицо по голосу — лоб наморщен, взгляд бегает.
«Нет. Конечно. Не против».
«Спокойной ночи, родной».
Родной. Это слово резануло. Как тупым ножом. Я не спал. Ходил по квартире. Зашёл в ванную. На полке стояли её духи. Я нажал на распылитель. Облако запаха ударило в нос. Я закашлялся. Запах был чужим. Не тем. Более сладким, прилипчивым. Я поставил флакон и вдруг резко, со всей дури, швырнул его в мусорное ведро. Пластик глухо стукнул. Потом я вынул флакон, поставил обратно на полку. Аккуратно. Будто ничего не было.
---
Разговор. Она перед зеркалом в прихожей. Новое чёрное платье, которое я не видел.
— На корпоратив? — спросил я, глядя ей в спину.
— М-м-м. Не корпоратив. Клиентов.
— Каких клиентов?
Она обернулась. Полглаза было накрашено.
— Серёж, ну что за...
— Ты врешь, — сказал я просто. Без пафоса. Констатация. — И врешь плохо. С марта. Каждый раз, когда у тебя «аврал» в среду или пятницу.
Она замерла. Кисть с тенями зависла в воздухе.
— Ты... что, следил?
— Я думал. Думать не запрещено? Просто сложилось. Юлька в Питере. Новые духи. Ты перестала засыпать, уткнувшись мне в плечо.
Она медленно опустила руку. Поставила тюбик на тумбу. Звук был очень громким.
— Хорошо. Ладно. Да, есть... Артём.
— С работы?
— Да.
— И давно?
Она сжала губы. Вдохнула.
— С марта.
Март. В марте мы выбирали новый диван. Она говорила, что старый продавился.
— И что теперь? — спросил я. Мне было интересно. По-настоящему.
— Я не знаю! — она резко повернулась ко мне, и в её глазах блеснули слёзы. Не от жалости. От бешенства. — Ты стоишь и спрашиваешь, как на лекции! «И что теперь?» Как ты думаешь?! Я сказала, что у меня другой мужчина! Ты вообще живой? У тебя есть... нервы? Или ты робот, которого я получила в подарок девять лет назад?!
Я молчал. Смотрел на её искажённое лицо. И думал: «Вот. Вот это и есть она живая. А не та, что молча ела тосты по утрам». Было больно и... интересно.
— Я не робот, — наконец сказал я. — Я устал гадать. Просто устал.
Она схватила сумку.
— А я устала жить с тенью! — выдохнула она и выбежала из квартиры.
На следующий день я купил краску. Болотного цвета.
---
Она пришла за остальными книгами через неделю. Собака, Букса, которую я подобрал у гаражей тремя днями ранее, встретила её громким лаем.
— Что это? — Лиза прижала сумку к груди.
— Собака. Букса.
— Ты с ума сошёл? У нас же аллергия!
— У тебя аллергия. У меня нет.
Она покачала головой, пролезла мимо пса, который обнюхивал её ботинки. В комнате она ахнула.
— Господи... Это же...
Стена была зелёной. Не полностью. Я замазал только середину, небрежно, оставив блики старой краски по краям. Получилось грязное, больное пятно.
— Да, — сказал я. — Это.
— Зачем?
— Мне понравился цвет.
Она смотрела на стену, потом на меня. В её глазах читался чистый, неподдельный ужас. Не от измены, не от ссоры. От того, что её предсказуемый мир дал трещину.
— Ты... всё, да? — тихо спросила она.
— Всё, — подтвердил я.
Она собрала последнюю коробку молча. На пороге обернулась.
— Ты знаешь, что самое обидное? — её голос дрогнул. — Что даже сейчас... я тебя жалеть начинаю. А не себя.
— Не надо, — сказал я. — Я не жалкий. Я просто перекрасил стену. И завёл собаку.
Она ушла. Букса лизнула мне руку, оставив полоску липкой слюны.
---
— И как твои зелёные джунгли? — Андрей жуёт пиццу у меня на кухне. Букса сидит под столом и смотрит на него в надежде.
— Нормально. Не джунгли. Стена.
— Ну и ладно. Главное, что вырвался. Она, кстати, к этому своему...
— Не знаю. Не интересно.
— Серьёзно?
— Серьёзно. — Я отламываю кусок пиццы, бросаю Буксе. Она ловит на лету. — Знаешь, в чём прикол? Я теперь могу вот так. Бросать ей сосиски. Красить стены в уродливый цвет. Спать до обеда в субботу. И это не «бунт». Это просто жизнь. Без одобрения.
Андрей смотрит на меня, будто впервые видит.
— Похоже, тебе пошло на пользу одиночество.
— Это не одиночество. Это отсутствие зрителя.
---
Встреча в «Ашане» была случайной. Я выбирал корм подешевле. Услышал за спиной её голос:
— ...нет, я сказала, с лососем! Где тут вообще ваш консультант?!
Обернулся. Она, с телефоном у уха, раздражённо тыкала пальцем в витрину. Увидела меня. Глаза округлились. Сказала в трубку: «Я потом».
— Привет.
— Привет.
— Кота завёл, — кивнула она на витрину. — Артём подарил.
— Красиво.
— Мы... сейчас не вместе.
— А. — Я повертел в руках пачку корма. «Эконом. Для крупных пород». — Жаль.
— Да нет, ничего... Ты как?
Я посмотрел на свою корзину. Макароны, тушёнка, дешёвый корм, пачка дешёвого чая.
— Нормально. Вот, Буксе корм выбираю. Она у меня неразборчивая.
— Счастливая, значит, — сказала она и почему-то покраснела.
— Наверное. Мне пора, она одна дома, скучает.
Я пошёл к кассе, не дожидаясь прощания. Сзади услышал её голос, снова взвинченный: «Да где же этот консультант?!»
---
Сейчас я варю эти макароны. Букса вертится под ногами. Я проливаю воду на пол, ругаюсь, вытираю тряпкой. На зелёной стене висит криво прибитый градусник. Она больше не режет глаз. Она стала просто фоном.
Вот и вся история. Не про измену. Даже не про любовь. Про то, как становишься мебелью в чужом доме. И про то, что единственный способ снова стать человеком — это начать пачкать пол. Буквально. Краской, водой, собачьей шерстью. Перестать быть удобным. Стать неудобным. Живым. С облезлым боком, как у моей дворняги, и с грязно-зелёным пятном на совести, которое уже не отскрести.
Кстати, а у вас в доме есть такая «неудобная» вещь, которая всем мешает, а вы её не убираете? Та, что напоминает: здесь живут люди, а не экспонаты?