Декабрь в нашей семье — это не время ожидания чуда, а время репетиций. Моя свекровь, Зоя Михайловна, не просто пенсионерка. Она — звезда местного Дворца культуры. И каждый год, ровно за месяц до отчетного концерта, наша квартира превращалась в филиал консерватории с худшей акустикой в мире.
— Вика! — разнеслось по коридору зычное контральто. — Где мой веер?
Я вздохнула и вышла из комнаты. Зоя Михайловна стояла посреди гостиной в сценическом платье цвета переспелой вишни.
— На пианино, — ответила я.
Свекровь схватила веер:
— Так, репетируем выход! Сережа, ты стоишь у двери, ты — благодарная публика. Улыбайся! Твоя мать несет искусство в массы!
Мой муж Сергей, усталый после смены, покорно встал у косяка. Зоя Михайловна набрала воздуха и грянула:
— Ой, цвете-е-ет калина-а-а…
Голос у неё был мощный, но с возрастом приобрел неприятные дребезжащие нотки. В нашей маленькой квартире это звучало как сирена.
Весь декабрь прошел в этом кошмаре. Но хуже всего было отношение свекрови к памяти мужа. Петр Ильич умер пять лет назад. Он был тихим инженером, который всю жизнь ходил на цыпочках, чтобы не мешать жене творить. Зоя Михайловна говорила о нем снисходительно: «Петя был хороший, но приземленный. Технарь. Никакого полета».
Спасение пришло за неделю до Нового года. Я разбирала коробки на антресолях по приказу свекрови и нашла старую гибкую пластинку, завернутую в газету «Правда» за 1978 год.
На белом яблоке пластинки аккуратным почерком было выведено: «Моей Звезде. 1974 год».
Я спустилась с табуретки, сжимая находку. Сердце колотилось.
Свекровь в это время распевалась на кухне: «До-ми-соль-до!».
Я зашла в гостиную, поставила пластинку на старую «Вегу» и опустила иглу.
— Вика! Ты нашла брошь? — крикнула свекровь, заходя в комнату с чашкой чая. Она увидела вертящийся диск и усмехнулась. — Что это? Петя что-то записал? Очередную лекцию по радиомеханике? Ну, включи, посмеемся хоть над его дикцией.
И тут зазвучала музыка.
Простая гитарная мелодия. А потом — голос. Молодой, чистый баритон.
«Зоя, моя весна…
Ты смеешься, а мне не до сна…»
Усмешка медленно сползла с лица Зои Михайловны. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Чашка в её руке звякнула о блюдце — руки перестали её слушаться.
Голос продолжал:
«Сцена манит тебя огнями,
Но счастье — оно между нами…»
Песня была наивной, но в ней было столько нежности, что у меня перехватило дыхание. Это пел тот самый «сухарь» и «технарь». Тот, кого она считала приземленным.
Зоя Михайловна медленно опустилась в кресло. Она смотрела в одну точку, словно увидела призрака.
— Петя?.. — прошептала она одними губами.
А голос пел финал:
«Зоя, ты звезда моя,
Но помни, тебя люблю я.
Когда погаснут огни рампы,
Я буду ждать тебя у лампы…»
Игла зашуршала по пустой дорожке. В комнате повисла тяжелая, оглушительная тишина. В ней было слышно, как тикают часы и как прерывисто дышит женщина в кресле.
— Откуда это? — спросила она глухо.
— Нашла на антресолях. Он, видимо, постеснялся подарить.
Зоя Михайловна подошла к проигрывателю. Она коснулась конверта, провела пальцем по надписи «Моей Звезде». Осторожно, словно боялась обжечься.
— Он никогда мне не пел, — сказала она, и голос её сорвался. — Я всегда говорила ему, что у него нет слуха. Что бренчать на гитаре — это глупость. И он бросил. Ради меня.
Она подняла на меня глаза, полные слез.
— «Звезда»… Какая я звезда? Я слепая эгоистка. Он ждал меня у лампы всю жизнь. А я приходила и даже не спрашивала, как прошел его день.
Входная дверь хлопнула. Пришел Сергей.
— Ну что, какую песню сегодня учим? — привычно спросил он, готовясь к обороне.
Зоя Михайловна повернулась к сыну, прижимая пластинку к груди.
— Никакую, Сережа. Концерта не будет. Я устала петь. Я хочу послушать.
Она ушла в свою комнату. Сергей зашел к ней и вышел только через час.
— Знаешь, Вика... — сказал он мне тихо, глядя в пол. — Я ведь даже не знал, какой у отца голос. Я помню только, как он молчал. А он, оказывается, пел.
Вечер прошел в удивительной тишине. А из комнаты свекрови едва слышно доносилось: «Зоя, моя весна…»
На следующий день Зоя Михайловна отказалась от концерта.
— Я хочу побыть дома. С вами, — сказала она. — Вика, давай пельменей налепим? Как раньше.
Мы лепили пельмени, и она впервые не командовала, а вспоминала. Оказалось, она помнит все мелочи о муже, просто спрятала их под маской артистки.
В новогоднюю ночь, вместо курантов, мы снова включили пластинку.
«Когда погаснут огни рампы, я буду ждать тебя у лампы…»
Мы слушали молча. Казалось, Петр Ильич сидит с нами. Его Звезда наконец-то спустилась с небес и увидела его свет.
— Спасибо тебе, Вика, — сказала свекровь. — Ты вернула мне его.
А потом, хитро прищурившись, добавила:
— У папы там еще тетрадка была с чертежами. Усилитель какой-то. Сережа, посмотришь?
Сергей взял старую тетрадь, провел рукой по знакомым каракулям отца:
— Посмотрю, мам. Обязательно.
В дом пришла тишина. Не пустая, а теплая. Тишина, в которой мы поняли: самая главная сцена в жизни — это кухня, где тебя любят. А аплодисменты не греют так, как родной голос, записанный полвека назад.