Вы когда-нибудь задумывались, как выглядит подпись под собственным приговором? Не тем, что зачитывает судья в парике, а тем, который вы выносите себе сами, добровольно, в здравом уме и твердой памяти? Я часто думаю об этом, когда перечитываю биографии тех, кого принято называть «декабристками». Мы привыкли к этому слащавому школьному образу: красивые женщины в бархатных платьях, романтика, подвиг любви, «Звезда пленительного счастья». Всё это — красивая обертка, под которой скрывается такая бездна боли и стали, что современному человеку впору содрогнуться.
Давайте честно, без хрестоматийного глянца. 14 декабря 1825 года на Сенатской площади случилось то, что случилось. Бунт подавили, виселицы отработали своё, сто двадцать человек отправились греметь кандалами на восток. А что осталось в Петербурге и Москве? Остались женщины. Молодые, привыкшие к балам, французским гувернанткам и теплому климату. И вот тут начинается настоящая история, которая куда жестче любых романов.
Николай I, надо отдать ему должное, был правителем умным и циничным.
Он прекрасно понимал: делать из жен мучениц ему невыгодно. Поэтому он предложил им, казалось бы, царский подарок. Развод. Официальный, быстрый, без церковных проволочек. «Вы свободны, мадам. Ваш муж — государственный преступник, вычеркните его из памяти, выходите замуж снова, рожайте новых детей, танцуйте». Это был дьявольский соблазн. Остаться в столице, сохранить титулы, имения, деньги. Жить дальше, будто ничего не случилось. И многие, кстати, остались. Я их не сужу — страх и прагматизм вещи сильные.
Но те, кто решил ехать, совершили поступок, который с точки зрения нормальной логики объяснить невозможно. Это был не просто «переезд к мужу». Это было гражданское самоубийство. Подписывая прошение о выезде в Сибирь, женщина автоматически лишалась всего. Дворянство? Забудьте. Титулы? Их больше нет. Имущество? Отходит государству или наследникам, вы теперь нищая. Вы переходите в сословие «жен ссыльнокаторжных». Вашими соседями будут не князья Голицыны, а уголовники, убийцы и конвойные солдаты. Более того, император ставил жесткое условие: возврата нет. Даже если муж умрет там, в руднике, вдова не имеет права вернуться в Европейскую Россию. Это был билет в один конец, в ледяную неизвестность.
Но самое страшное было не в деньгах и не в титулах.
Самое страшное — это дети. Вот точка, где ломается любая романтика. Николай I запретил брать с собой детей. Вообще. Хочешь к мужу-преступнику? Пожалуйста. Но детей оставь здесь. Фактически, это был выбор между мужем и ребенком. Вы можете себе представить этот выбор? Я — с трудом. Александрина Муравьева, уезжая за своим Никитой, оставила троих детей. Троих! Младшему было совсем ничего. Она знала, что, скорее всего, больше никогда их не увидит. Так и вышло. Она сгорела там, в Сибири, совсем молодой, а дети росли без неё. Когда читаешь её письма, понимаешь: никакой «романтикой» тут и не пахнет. Это жертва библейского масштаба.
И вот они поехали.
Мария Волконская, Екатерина Трубецкая, Полина Гебль — простая француженка, даже не дворянка, которая вообще не обязана была никуда ехать, но поперлась за своим Анненковым в этот ад. Дорога до Иркутска в те времена — это не в купе с чаем прокатиться. Это месяцы тряски в кибитках, по зимникам, в лютый мороз. Волконская ехала практически без остановок, на нервах, в лихорадке. А в Иркутске их ждал губернатор Цейдлер, у которого был личный приказ императора: остановить их любой ценой. Нет, не силой. Психологией. Он мариновал их месяцами, запугивал, заставлял подписывать всё новые и новые унизительные бумаги. «Вы понимаете, что ваши дети, рожденные там, станут казенными крестьянами? Быдлом?». Они подписывали. «Вы понимаете, что будете жить в казарме?». Подписывали.
Когда они наконец добрались до Благодатского рудника, а потом до Читы, реальность ударила их наотмашь.
Представьте себе: вчера вы княгиня, которой подают кофе в постель, а сегодня вы живете в курной избе, где из щелей дует так, что вода в ведре замерзает за ночь. Мужья — в кандалах, на каторжных работах. Свидания — через забор, раз в несколько дней, под надзором офицера. Никаких слуг. Самим топить печь, самим стирать белье в ледяной воде, самим готовить из того скудного пайка, что удавалось достать.
Меня всегда поражало, как быстро эти «эфирные создания» превратились в стальных женщин. Они не сломались. Наоборот, они создали там, в этом сибирском аду, свой мир. В Чите, а затем в Петровском Заводе, появилась так называемая «Дамская улица». Они организовали быт, наладили связь с внешним миром (ведь самим декабристам писать было запрещено, и жены стали их живыми почтовыми ящиками, переписывая тысячи писем родственникам). Они лечили, учили, кормили. Они выстроили вокруг своих осужденных мужей стену заботы, которую не смогла пробить даже тюремная система.
Многие из них заплатили за это жизнью.
Александрина Муравьева умерла в 32 года. Камилла Ивашева — совсем молодой. Ссылка, климат и вечное нервное напряжение не щадят никого. Но те, кто выжил, вернулись уже совсем другими людьми. Спустя тридцать лет, когда Александр II объявил амнистию, в Россию вернулись старики. Но это были люди, которых не сломали.
Почему они это сделали? Сегодня модно искать скрытые мотивы, рассуждать о «стокгольмском синдроме» или, наоборот, о глупости. Мол, зачем губить свою жизнь ради провалившейся идеи мужа? Но я как историк вижу здесь другое. Это не политика. Это вопрос чести и понимания брака, который нам, людям эпохи быстрых разводов и брачных контрактов, уже почти недоступен. Они давали клятву перед Богом: «в радости и в горе». И для них это были не пустые слова. Плюс, здесь был и момент чистого протеста. Уехать в Сибирь — значило показать императору, что его власть не безгранична. Он может отнять титул, может заковать в железо, но он не может заставить жену бросить мужа. Это была их личная, тихая, но сокрушительная победа над системой.
Поступок жен декабристов стал культурным кодом России. Некрасов написал своих «Русских женщин», сделав из них иконы. Но, честно говоря, реальная жизнь была страшнее и величественнее любой поэмы. Это история о том, как хрупкость побеждает силу. О том, что верность — это не подарок на 14 февраля, а тяжелая, грязная, иногда смертельная работа.
Когда я смотрю на современные споры о гендерных ролях, о долге и свободе, я часто вспоминаю Трубецкую, замерзающую в кибитке под Иркутском. Она могла бы остаться во дворце. Пить какао, ездить в Париж. Никто бы её не осудил, время было такое, да и царь разрешил. Но она выбрала ледяной ад. И именно поэтому мы помним её имя двести лет спустя, а имена тех, кто остался танцевать на столичных паркетах, стерлись в пыль.
История не терпит сослагательного наклонения, но она отлично учит расставлять приоритеты. Подвиг этих женщин — это зеркало. И, заглядывая в него, иногда становится очень неуютно от осознания собственного малодушия перед лицом куда меньших проблем.
А как вы думаете, способен ли современный человек — мужчина или женщина, неважно — на такой тотальный отказ от собственного благополучия ради другого? Или это удел людей прошлого, скованных другими моральными нормами?
Спасибо, что дочитали. Поставьте лайк и подпишитесь.