Представьте себе картину, от которой у любого стратега того времени должны были пойти мурашки по коже. Июнь сорок первого. Вермахт рвет границы Советского Союза, танковые клинья Гудериана и Гота вспарывают оборону, Красная армия истекает кровью, отступая на восток. В Берлине царит эйфория, там уже делят шкуры неубитых медведей и расписывают парады на Красной площади. И в этот самый момент Гитлер, да и весь немецкий генералитет, судорожно смотрят на карту мира, переводя взгляд на Дальний Восток. Они ждут. Ждут, когда их союзник по Оси, Японская империя, нанесет тот самый смертельный удар в спину шатающемуся советскому колоссу. Удар, который растянул бы советские силы до полного разрыва, удар, который сделал бы спасение Москвы невозможным.
Но на Дальнем Востоке — тишина. Зловещая, непонятная для немцев, спасительная для русских тишина. Миллионная Квантунская армия стоит у границ, прогревает моторы, чистит винтовки, но приказ «вперед» не поступает. Почему? Что удержало самураев, которые никогда не отличались робостью, от, казалось бы, идеального момента для нападения? Многие любители альтернативной истории до сих пор ломают копья, рисуя схемы, где Япония вторгается в Сибирь. Но история — дама капризная и не терпит сослагательного наклонения. Давайте разберем этот феномен без лишних эмоций, опираясь на факты, логику и суровый реализм той эпохи.
Начнем с того, что память у военных — вещь избирательная, но боль они помнят долго.
Японский генералитет к сорок первому году еще не перестал потирать ушибленные места после событий конца тридцатых. Речь, конечно, идет о Хасане и, в особенности, о Халхин-Голе. Это для нас сейчас те события — пара строк в учебнике или кадры из старой хроники. А для Токио это был ледяной душ. Летом 1939 года в монгольских степях произошло столкновение, которое перевернуло представление японцев о Красной армии.
Они привыкли воевать с китайцами — плохо вооруженными, дезорганизованными.
И тут они напоролись на жуковскую машину. Массированное применение танков, артиллерии, авиации. Японская пехота, при всей своей фанатичной храбрости и готовности умирать за императора, оказалась бессильна против индустриальной мощи советских механизированных корпусов. Это было не просто поражение, это был разгром. Халхин-Гол четко показал: легкой прогулки до Байкала не будет. Миф о том, что советский колосс на глиняных ногах рухнет от одного тычка, рассыпался в прах именно там, в пыли монгольских степей. Японские генералы — люди прагматичные, они поняли, что «Северный путь» расширения империи усеян не розами, а сталью и огнем. Этот шрам на самолюбии Императорской армии ныл каждый раз, когда кто-то в ставке заикался о походе на Сибирь.
Но дело не только в старых ранах.
Взглянем на дипломатическую шахматную доску весны сорок первого. 13 апреля, всего за два с небольшим месяца до немецкого вторжения, в Москве происходит событие, которое многие тогда сочли странным фарсом. Министр иностранных дел Японии Ёсуке Мацуока подписывает с Советским Союзом пакт о нейтралитете. Представьте сюрреализм момента: Сталин лично провожает японца на вокзале, обнимает его, демонстративно показывая всему миру — мы договорились.
Конечно, кто-то скажет: «Бумага все стерпит, Гитлер тоже пакт подписывал».
Верно. Но для Японии этот документ стал юридическим и, что важнее, стратегическим фундаментом для смены вектора. Подписав пакт, Токио официально развязал себе руки для того, чтобы не оглядываться на Север. Это был сигнал: «Мы пока не будем лезть в вашу тайгу, у нас есть дела поважнее». И эти дела находились совсем в другой стороне.
Здесь мы подходим к самому интересному — к внутренней кухне японского стратегического планирования.
В Токио шла жесточайшая, хоть и невидимая миру грызня между двумя концепциями. Армия, традиционно сухопутная и ориентированная на континентальную войну, бредила «Северным путем» (Хокусин-рон) — захватом Сибири и Дальнего Востока. Это были те самые ребята, которые получили по зубам на Халхин-Голе, но реваншистский зуд у них не прошел.
Им противостоял Флот и прагматичная часть правительства, которые продвигали «Южный путь» (Нансин-рон). И аргументы у «южан» были железобетонные, вернее — нефтяные. Япония — островная империя, лишенная природных ресурсов. Чтобы вести войну, современную войну моторов, нужна нефть, нужен каучук, нужны металлы. В Сибири это все есть, скажете вы? Есть. Но попробуйте это достать, добыть и вывезти в условиях вечной мерзлоты и отсутствия инфраструктуры, когда у вас над головой висит советская авиация. Это логистический кошмар.
А вот на Юге — в Голландской Ост-Индии (современная Индонезия), в Малайе, на Филиппинах — ресурсы лежат практически на блюдечке. Нефть, олово, каучук. Да, там интересы Британии и США, но с точки зрения экономики войны Юг выглядел как спасательный круг, а Север — как капкан.
Окончательную точку в этом споре поставили американцы. В июле 1941 года, реагируя на японскую агрессию в Индокитае, США вводят полное нефтяное эмбарго. Для Японии это было равносильно смертному приговору с отсрочкой исполнения. Запасов топлива у флота оставалось на полгода-год активных действий. Часики затикали. Перед японским руководством встал выбор не между «хорошим» и «плохим», а между «умереть от удушья» и «попытаться ограбить банк». Война с СССР не давала быстрой нефти. Война на Юге давала шанс захватить скважины. Экономика победила идеологию. Самураи выбрали нефть.
Нельзя сбрасывать со счетов и чисто военную оценку ситуации.
Часто приходится слышать мнение, что Япония просто ждала падения Москвы. Отчасти это так. В японском генштабе сидели не идиоты. Они внимательно следили за тем, что происходит на Восточном фронте после 22 июня. Да, немцы наступали. Да, котлы замыкались. Но японские наблюдатели видели и другое: сопротивление не прекращалось. Блицкриг буксовал.
СССР, несмотря на чудовищные потери, умудрялся перебрасывать резервы, эвакуировать промышленность и огрызаться. «Спелая хурма» — так японцы называли советский Дальний Восток, ожидая, когда он сам упадет им в руки. Но хурма не падала. Наоборот, советская группировка на Дальнем Востоке, хоть и ослабленная переброской дивизий под Москву, оставалась грозной силой. Это были не ополченцы, а кадровые части, привыкшие к суровому климату, с мощными укрепрайонами и, что немаловажно, с командирами, которые уже били японцев. Ввязываться в войну с противником, который не собирается сдаваться, имея за спиной незавершенную войну в Китае (а там японская армия увязла по уши), было бы самоубийством.
Логистика тоже играла против «Северного похода».
Огромные, бескрайние просторы Сибири. Наступать там — это значит растягивать коммуникации на тысячи километров. Один партизанский отряд может перерезать «железку», и вся армия вторжения окажется без снарядов и сухарей посреди снежной пустыни. Японцы умели считать. Затраты на такую операцию были бы колоссальными, а выхлоп — сомнительным. Нефти там быстрой не добудешь, заводы не захватишь (их или вывезут, или взорвут). Ради чего класть сотни тысяч солдат? Ради абстрактной помощи Гитлеру?
Кстати, о Гитлере.
Отношения между Берлином и Токио — это отдельная песня, полная взаимного недоверия и скрытого презрения. Это был брак по расчету, где супруги спали в разных комнатах и прятали друг от друга кошельки. Гитлер не предупредил Японию о нападении на СССР. Просто поставил перед фактом. В Токио это восприняли как оскорбление. «Раз вы не советуетесь с нами, почему мы должны бросаться в огонь ради вас?» — примерно так рассуждали в японском МИДе. Внутри японского руководства не было единства. Там были, конечно, горячие головы, требовавшие немедленно ударить в спину русским, но были и трезвые политики, вроде посла Наотакэ Сато, которые понимали: война на два фронта (против США/Британии и против СССР) разорвет Японию пополам.
В итоге, мы видим сложнейший клубок причин, который и спас Советский Союз от войны на два фронта. Это не было чудо. Это был результат холодной оценки рисков. Сочетание страха перед мощью Красной армии (спасибо героям Халхин-Гола), жажды ресурсов (спасибо геологии), американского давления (спасибо Рузвельту за эмбарго) и банальной нехватки сил.
Япония решила сыграть в свою игру. Она выбрала Перл-Харбор и джунгли Юго-Восточной Азии, надеясь на быстрый захват ресурсов и договорной мир с Америкой. Это была фатальная ошибка, но она дала СССР тот самый жизненно необходимый кислород. Сибирские дивизии, закаленные и хорошо оснащенные, сели в эшелоны и поехали на запад, под Москву, чтобы в декабре сорок первого сломать хребет вермахту. Если бы Япония дернулась на север, эти дивизии остались бы умирать в окопах Приморья, и кто знает, на каком языке мы бы сейчас с вами разговаривали.
История не прощает ошибок, но иногда ошибки одних становятся спасением для других. Нерешительность Токио в отношении СССР — это классический пример того, как экономика и старые шрамы побеждают идеологическую солидарность. Самурайский меч остался в ножнах на севере, чтобы сломаться о сталь американских линкоров на юге.
А как вы думаете, если бы Япония все-таки рискнула и ударила по СССР осенью сорок первого, смог бы Советский Союз выстоять? Или это стало бы тем самым последним соломинкой, сломавшей спину верблюда?
Спасибо, что дочитали до конца. Тема сложная, неоднозначная, и мне очень интересно ваше мнение. Пишите в комментариях, спорьте, аргументируйте — истина рождается именно в таких дискуссиях. И не забудьте поставить лайк и подписаться на канал, впереди еще много моментов истории, о которых стоит поговорить честно.