Представьте себе железнодорожный вагон. Обычный, хотя и с императорскими вензелями. За окном — серый, промозглый март, станция Псков. Тишина. Жуткая, ватная тишина, которая бывает только перед тем, как мир рухнет в тартарары. Внутри сидит человек. Он курит папиросу за папиросой, смотрит в окно на унылые пути и понимает, что он — всё. Больше не Хозяин Земли Русской, не помазанник Божий, а просто полковник Романов, который никому не нужен.
Мы привыкли думать, что революции — это баррикады, красные флаги, матросы с пулемётными лентами крест-накрест. Да, всё это было в Петрограде. Но смерть монархии, та самая точка невозврата, случилась не на площадях, а в этой тишине царского поезда. Пятнадцатого марта семнадцатого года. Многие меня спрашивают, и часто с таким, знаете ли, упреком: почему Николай II так легко сдал страну? Почему не боролся? Почему просто взял и подписал бумажку, как будто это счет за прачечную? «Легко» — это вообще не то слово, которое здесь уместно. Давайте разберем этот миф о «легком отречении» без эмоций, по-взрослому, глядя фактам в лицо.
Начнем с того, что к семнадцатому году Российская империя напоминала перегретый паровой котел, у которого заварили все клапаны.
И главным топливом под этим котлом была война. Первая мировая. Мы часто забываем, какой чудовищной мясорубкой она была. Это не парадные полки двенадцатого года. Это грязь, вши, газы, миллионы погибших и, главное, полное непонимание у мужика в окопе: за что мы здесь гнием? За Дарданеллы? За братушек-сербов? К семнадцатому году этот вопрос перестал быть риторическим. Он стал вопросом выживания.
Армия, та самая опора трона, на которую столетиями опирались Романовы, перестала существовать как лояльная сила. Кадровый офицерский состав выбили в первые два года войны. А кто пришел им на смену? Вчерашние студенты, учителя, крестьяне, наскоро произведенные в прапорщики. Они не чувствовали никакой сакральной связи с императором. А солдаты? Солдаты — это крестьяне, одетые в шинели, которые думали только о земле и о том, как бы вернуться домой живыми. Когда в Петрограде начались хлебные бунты, гарнизон отказался стрелять в толпу. Более того, запасные батальоны начали переходить на сторону восставших. Это был конец. Когда армия отказывается выполнять приказ — власти больше нет. Это аксиома, которую знает любой историк.
Николай, конечно, этого не видел. Он был в Ставке, в Могилеве, в информационном вакууме. Ему докладывали, что это просто «беспорядки», «хулиганство». Но когда он попытался прорваться в Царское Село к семье, железная дорога оказалась заблокирована. Его поезд загнали в Псков. И вот тут начинается самое интересное и самое страшное. Предательство. Или, если хотите выразиться мягче, прагматизм элиты.
В советских учебниках нам любили рассказывать, как рабочие и крестьяне свергли царя.
Чепуха. Царя свергли его же генералы. Начальник штаба Алексеев, командующий Северным фронтом Рузский — вот кто держал пистолет у виска монархии. Фигурально, конечно. Они не хотели революции, они не были социалистами. Они были военными технократами, которые считали, что Николай мешает выиграть войну. Они видели в нем слабое звено. Хаос в тылу, министры меняются как перчатки, царица со своими немками и Распутиным (хоть того уже и убили) раздражает общество. Генералитет решил, что если пожертвовать одной фигурой, то можно спасти партию. Можно успокоить Думу, успокоить народ и довести войну до победного конца.
Представьте ситуацию: вы — Верховный главнокомандующий. И вот вам на стол кладут телеграммы от всех командующих фронтами. От Брусилова, от Эверта, от великого князя Николая Николаевича — родного дяди! И в каждой телеграмме, вежливым, штабным языком написано одно и то же: «Ваше Величество, ради спасения России и победы над врагом, уходите». Все. Единогласно. Это не толпа на улице кричит. Это ваши лучшие люди, ваша опора, ваша армия говорит вам: «Вы лишний».
У Николая не было никакой возможности сопротивляться. Никакой «Дикой дивизии» под рукой, никаких верных преображенцев. Он был заперт в вагоне, отрезан от семьи, а вокруг — генералы с каменными лицами, которые настойчиво протягивали ему перо. Попытка не отречься означала бы гражданскую войну прямо сейчас, в тылу воюющей армии. Николай, при всех его недостатках, не был маньяком, жаждущим власти любой ценой. Он был патриотом в своем понимании этого слова. И когда ему сказали, что его уход спасет Россию от крови — он поверил.
Тут, конечно, нельзя сбрасывать со счетов и его характер.
Николай II — фигура трагическая именно из-за несоответствия масштаба личности и масштаба задач. Он был прекрасным семьянином, воспитанным, деликатным человеком, может быть, даже хорошим полковником. Но он не был Петром I. В нем не было той звериной жестокости и воли, которая нужна, чтобы ломать хребет истории. Он был фаталистом. «На все воля Божья» — это не просто фраза для него, это жизненная позиция. Он плыл по течению, и когда течение принесло его к водопаду, он просто сложил весла.
Вспомните его знаменитую запись в дневнике в тот вечер: «Кругом измена, и трусость, и обман». В этих словах — всё. Не раскаяние, не злость, а глубокая, смертельная обида и усталость. Он чувствовал себя преданным всеми. И, по большому счету, так оно и было. Монархисты, Дума, церковь, генералы — к февралю семнадцатого года защищать Николая не вышел никто. Пустота.
Ещё один момент, чисто человеческий, о котором часто забывают за политическими раскладами.
Сын. Цесаревич Алексей. Мальчик был смертельно болен гемофилией. Любой ушиб мог стать фатальным. Николай сначала отрекся в пользу сына, но потом, поговорив с врачом Федоровым, понял: если он уйдет, Алексея у него заберут. Оставят с регентом, а родителей вышлют. Жить без больного ребенка, понимая, что его могут погубить чужие люди? Для Николая и Александры Федоровны это было немыслимо. Поэтому он переписал манифест и отрекся сразу за двоих — за себя и за сына. В пользу брата Михаила. Это было юридически сомнительно, но по-человечески абсолютно понятно. Он спасал не корону, он спасал семью.
А что Михаил? Михаил Александрович, «калиф на час», просидел на троне меньше суток. Он посмотрел на настроение толпы в Петрограде, послушал умных людей вроде Керенского, которые прямым текстом сказали: «Ваше Высочество, мы не гарантируем вашу жизнь», — и тоже подписал отказ. Династия, правившая триста лет, схлопнулась за два дня. Без грандиозных битв, без осады дворца. Просто как карточный домик, на который дунули.
Так почему же отречение выглядело «легким»?
Да потому что выбора не было. Это иллюзия выбора, когда вы стоите на краю пропасти, а сзади пожар. Николай выбирал между плохим и очень плохим. Между потерей трона и распадом фронта, который, как он думал, откроет ворота немцам. Он надеялся, что его жертва успокоит страну. Как же он ошибался! Те самые генералы, которые выдавили из него отречение, думали, что перехватят управление и наведут порядок. Наивные люди. Они выбили замковый камень из свода, и рухнуло всё здание. Вместе с ними, вместе с Думой, вместе со всей старой Россией.
Николай не «легко сдался». Он совершил поступок человека, загнанного в угол, который пытается сохранить хотя бы остатки достоинства и не допустить братоубийства. Ирония судьбы в том, что именно его уход и открыл шлюзы для самой кровавой Гражданской войны в нашей истории. Но знать этого в холодном мартовском вагоне во Пскове он не мог. Он просто хотел, чтобы это безумие закончилось.
История не терпит сослагательного наклонения, но учит нас одной важной вещи: власть держится не на штыках и не на законах. Она держится на вере. Как только вера в то, что царь, генсек или президент — это и есть порядок, исчезает, никакая охрана не спасет. Николай II потерял эту веру задолго до Пскова. Сначала в народе, потом в элитах, и наконец — в самом себе. Отречение было лишь формальной подписью под приговором, который история вынесла самодержавию гораздо раньше.
А что вы думаете об этом моменте? Был ли у Николая шанс переломить ситуацию, прояви он жесткость, или к 1917 году поезд уже действительно ушел? Жду ваших мнений в комментариях.
Спасибо, что дочитали. Ставьте лайк и подписывайтесь.