— Забери её чемодан из коридора! А то твоя мамочка совсем обессилена!
Вероника швырнула тряпку в раковину так, что брызги полетели на плитку. Руки тряслись — от злости или усталости, уже не разберёшь. Пятый день. Пятый чёртов день, как приехали эти… родственники.
— Ника, ну хватит уже, — Дмитрий даже не поднял глаз от телефона. Сидел на диване, растянувшись, будто в своей холостяцкой берлоге, а не в квартире, где его жена с семи утра на ногах. — Мать пожилая, ей тяжело.
— Пожилая? Ага, конечно! Вчера в торговый центр на такси умчалась, два пакета шмоток притащила! А носки свои постирать — уже немощная!
Из комнаты донёсся смех — гнусный такой, довольный. Валентина Петровна, свекровь, явно слышала каждое слово. И наслаждалась. Вероника прекрасно это понимала — женщина специально хлопала дверями, говорила громко, оставляла грязные чашки по всей квартире. Метила территорию, как кошка.
А рядом с ней вечно крутились двое: Вадим, братишка Димы, тридцать два года, но выглядел на все сорок — одутловатое лицо, мятая футболка с каким-то выцветшим принтом. И Оксана, сестра, с вечно кислой миной и привычкой вздыхать так, будто весь мир ей должен.
— Да мне плевать на твою родню! Больше я не собираюсь их обеспечивать! — Вероника не сдержалась, голос взлетел до крика, и стакан, который она держала в руке, треснул о край мойки, осколки брызнули в стороны.
Дмитрий наконец оторвался от экрана. Посмотрел на жену с таким выражением, будто она устроила ядерный взрыв на кухне.
— Ты что творишь вообще? Совсем крышу снесло?
— Мне крышу снесло? Серьёзно?
Вероника развернулась к нему, и в этот момент на пороге кухни возникла Валентина Петровна. В халате — не домашнем, а таком, шёлковом, с драконами, явно из новых покупок. Волосы уложены, брови подведены. В семь вечера. В гостях.
— Димочка, милый, не нервничай. Это всё стресс у неё, — свекровь говорила мягко, но каждое слово было пропитано ядом. — Понимаю, тяжело, когда в доме гости. Не все умеют принимать людей с радушием.
Вероника сжала кулаки. Вот она, коронная фраза. "Не все умеют". Как будто Вероника — дикарка, которая не знает, как себя вести. А не женщина, которая пятый день подряд готовит на шестерых, стирает чужое бельё и слушает, как в её спальне храпит Вадим — потому что "ему на диване неудобно".
— Я умею принимать гостей, Валентина Петровна, — Вероника говорила медленно, по слогам. — Гостей, которые приезжают на пару дней. А не на неделю. Без предупреждения. И не едят весь холодильник, как саранча.
— Ты как разговариваешь с моей матерью?! — Дмитрий вскочил с дивана. Лицо покраснело, шея налилась. Вот теперь он проснулся. Теперь ему не всё равно.
— А как надо? С поклонами? Она пришла сюда, в наш дом, и ведёт себя так, будто мы ей должны!
— Это моя мать!
— И мой кошмар!
Валентина Петровна приложила руку к груди — классический театральный жест. Ох, как же ей нравилось играть жертву. Вероника видела, как в глазах свекрови мелькнуло торжество. Вот оно, чего она добивалась. Ссора. Скандал. Теперь можно жаловаться всем подругам: сноха — монстр, сын страдает, семья разваливается.
— Димуля, я лучше уйду, — свекровь развернулась, изображая благородную обиду. — Не хочу быть обузой.
— Мама, стой! Никуда ты не пойдёшь! — Дмитрий бросился за ней.
Вероника осталась стоять на кухне, среди осколков стекла и собственного терпения. Холодильник тихо гудел. На плите остывала кастрюля с макаронами — она готовила ужин, когда всё началось. Теперь есть не хотелось совсем. Хотелось одного — чтобы они исчезли. Все трое. Валентина Петровна с её театральными страданиями, Вадим с его привычкой таскать еду ночью и оставлять крошки на диване, Оксана с её вечным нытьём про тяжёлую жизнь и про то, как "некоторым" повезло выйти замуж за обеспеченного мужчину.
Обеспеченного. Вероника усмехнулась. Дима зарабатывал прилично, да. Но она тоже работала, между прочим. Вкалывала в дизайн-студии по десять часов, приносила домой половину бюджета. Только об этом почему-то все забывали. В глазах его семьи она так и оставалась "той, которой повезло".
— Вероника! — голос Димы был жёстким. Он вернулся на кухню, один. — Завтра ты извинишься перед мамой.
— Извинюсь? — она медленно подняла голову. — За что?
— За хамство! За то, что устроила сцену! Они приехали к нам за неделю до Нового года, чтобы вместе встретить праздник, а ты…
— Они приехали, чтобы сэкономить на съёмной квартире и на еде, — Вероника перебила его. — Вадим с работы уволился месяц назад, Оксана вечно без денег, а твоя мама просто обожает, когда её обслуживают. Не строй из себя идиота, Дим. Ты прекрасно всё понимаешь.
— Ты — моя жена! И ты обязана уважать мою семью!
— А ты — мой муж. И ты обязан защищать меня. Но вместо этого позволяешь им вытирать об меня ноги.
Он шагнул к ней, лицо исказилось от злости. Вероника замерла. Впервые за три года брака она увидела в его глазах что-то… чужое. Незнакомое.
— Моя семья останется здесь до Нового года, — он говорил медленно, почти по буквам. — И ты будешь вести себя прилично. Понятно?
Вероника молчала. Внутри всё сжалось в тугой комок — обида, ярость, бессилие. Она хотела закричать, швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым, выгнать всех из квартиры. Но вместо этого просто кивнула. Один раз. Коротко.
Дмитрий развернулся и вышел.
Вероника осталась одна. Села на пол, прямо у мойки, обхватила колени руками. Осколки стекла поблёскивали рядом, как мелкие злые осколки её собственной жизни. Неделя до Нового года. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов.
Она протянула руку, осторожно подобрала самый крупный осколок. Острый, прозрачный. Интересно, сколько ещё можно терпеть? Сколько, пока что-нибудь не сломается окончательно?
Из комнаты донёсся приглушённый голос Валентины Петровны — она что-то рассказывала, смеялась. Вадим гоготал в ответ. Им было весело. Уютно.
А Вероника сидела на полу собственной кухни и думала о том, что если бы могла вернуться в прошлое, в тот день, когда согласилась на эту семью… она бы развернулась и убежала. Куда угодно. Только не сюда.
Она поднялась, отряхнула джинсы, включила чайник. Потому что завтра утром снова надо будет готовить завтрак. На шестерых. И снова улыбаться. И снова делать вид, что всё в порядке.
Но что-то изменилось. Она сама ещё не понимала, что именно. Но что-то — точно.
Утро началось с того, что Вадим сожрал весь творог. Килограмм. Вероника купила его вчера вечером специально — хотела сырники сделать. Планировала весь вечер: подать на завтрак с мёдом, может, Дима наконец оценит, вспомнит, как раньше хвалил её готовку. А творога нет. Пустая упаковка валяется на столе, рядом — ложка в сметане.
— Вадим! — она ворвалась в комнату, где он спал на их с Димой кровати. Потому что диван ему, видите ли, неудобный. — Ты зачем весь творог съел?
Он приоткрыл один глаз, зевнул.
— А что такого? Голодный был. Ночью проснулся.
— Это был завтрак! На всех!
— Ну купишь ещё, — он перевернулся на другой бок, натянул одеяло на голову. — Дай поспать, а?
Вероника стояла и смотрела на эту тушу, растянувшуюся на её постели. На мятые простыни, на носки, валяющиеся у тумбочки. На его телефон, который заряжался от её зарядки — свою он, конечно, не взял.
— Вставай, — она говорила тихо, но жёстко. — Вставай и иди спать на диван. Это моя спальня.
— Ты чего? — он высунулся из-под одеяла, посмотрел на неё мутными глазами. — Дима разрешил.
— А я не разрешаю.
— Ника! — из коридора влетела Оксана, в пижаме с единорогами, волосы торчат во все стороны. — Ты чего орёшь? Людям спать не даёшь!
Людям. Вероника хотела рассмеяться. Было девять утра. Она уже два часа как на ногах — постирала, прибралась, сходила в магазин. А эти "люди" до сих пор в кроватях.
— Оксана, ты можешь, пожалуйста, купить продукты? — Вероника попыталась говорить спокойно. — Хотя бы хлеб и молоко. Вчера всё закончилось.
— У меня денег нет, — Оксана пожала плечами. — Ты же знаешь, я сейчас между работами.
Между работами. Третий год подряд. Удобная формулировка.
— Тогда хотя бы посуду помой. В раковине с вечера стоит.
— Ой, у меня спина болит. Я не могу так долго стоять.
Вероника развернулась и пошла на кухню. Просто ушла, потому что если бы осталась — не сдержалась бы. Руки тряслись так, что пришлось схватиться за столешницу.
На кухне её ждал ещё один сюрприз. Валентина Petровна, уже полностью при параде — причёска, макияж, строгий взгляд — разговаривала по телефону. Громко. На громкой связи.
— Да, Людочка, представляешь, вчера такой скандал был! Сноха моя совсем неадекватная, на меня накинулась! — свекровь с упоением рассказывала подруге, поглядывая на Веронику. — Я Димочке говорю: сынок, разведись ты с ней, пока детей нет. Найдёшь себе нормальную женщину, добрую, хозяйственную...
Вероника замерла. Всё внутри оборвалось.
— А эта... карьеристка, — продолжала Валентина Петровна. — Вечно на работе, дома не убрано, готовить не умеет. Вчера макароны переварила! Я молчу, конечно, не хочу обижать, но терпеть больше нет сил.
— Валентина Петровна, — голос Вероники прозвучал ровно, почти безэмоционально. — Положите трубку.
Свекровь повернулась к ней, в глазах плескалось торжество.
— Людочка, перезвоню, — она отключила звук. — Что ты хотела?
— Съезжайте. Все. Сегодня.
— Что?!
— Вы слышали, — Вероника подошла ближе. — Собирайте вещи. Дмитрий приедет с работы — сами ему объясните.
— Ты не можешь меня выгнать! Это квартира моего сына!
— И моя тоже. Мы купили её вместе, пополам. И я имею полное право сказать, кому здесь находиться, а кому нет.
Валентина Петровна вскочила, лицо перекосило.
— Димочка о тебе всё узнает! Как ты со мной разговариваешь! Как обращаешься с его семьёй!
— Пусть узнает, — Вероника развернулась к плите, начала мыть сковороду. Руки больше не дрожали. Внутри разлилось странное спокойствие — холодное, твёрдое. — У вас три часа.
— Ты пожалеешь об этом!
— Уже жалею. О том, что терпела вас целую неделю.
Свекровь выскочила из кухни. Через минуту началось: хлопанье дверей, возмущённые голоса, топот. Вадим орал что-то про неуважение, Оксана причитала. Вероника продолжала мыть посуду. Методично, тщательно. Тарелка за тарелкой, чашка за чашкой.
Телефон завибрировал. Дима. Двадцать пропущенных. Потом сообщения — одно за другим, каждое злее предыдущего.
"Ты совсем больная?" "Немедленно извинись перед мамой!" "Я сейчас приеду и мы серьёзно поговорим"
Вероника положила телефон экраном вниз. Допила остывший кофе. Села к столу и просто сидела, глядя в окно. За окном шёл снег — крупными хлопьями, медленно. Красиво. До Нового года оставалось шесть дней.
Она думала о том, что сейчас Дима приедет. Устроит скандал. Возможно, поставит ультиматум: или они, или я. И что она ответит?
Вероника посмотрела на свои руки — следы от моющего средства, короткие ногти, тонкие пальцы. Руки, которые стирали чужое бельё, мыли чужую посуду, готовили для людей, которые не сказали спасибо ни разу.
И вдруг она поняла: ответ уже готов. Давно. Просто она боялась его произнести.
Дверь хлопнула — Валентина Петровна, Вадим и Оксана выкатили чемоданы в коридор. Свекровь остановилась в дверях кухни.
— Запомни мои слова: без семьи ты никто. Дима от тебя уйдёт, и останешься совсем одна.
Вероника подняла глаза.
— Лучше одной, чем с вами.
Хлопок двери. Тишина. Наконец-то тишина.
Вероника встала, прошлась по квартире. Пустота. Никаких чужих чемоданов в коридоре, никаких грязных чашек на столе, никаких голосов. Она открыла окно — морозный воздух ударил в лицо, принёс запах снега и свободы. Настоящей, физической свободы.
Дмитрий ворвался через полчаса. Даже не разулся — влетел в прихожую, лицо красное от мороза и ярости.
— Ты выгнала мою мать?! — он не кричал. Хуже. Шипел сквозь зубы, и от этого было страшнее. — Ты выставила их на улицу в мороз?!
— Они взрослые люди, — Вероника сидела на диване, обхватив руками кружку с чаем. — Вызвали такси и уехали. Никто не пострадал.
— Как ты посмела?!
— Легко, — она посмотрела на него спокойно. — Устала терпеть.
Дима метнулся к ней, навзавис сверху. Вероника видела вздувшиеся вены на его шее, сжатые кулаки. Три года назад она бы испугалась. Сейчас — просто смотрела.
— Ты звонишь маме, извиняешься и умоляешь их вернуться! — он тыкал пальцем ей в лицо. — Слышишь?!
— Нет.
— Что — нет?!
— Не буду звонить. Не буду извиняться. И не буду умолять.
Он схватил её за плечи, встряхнул. Чай расплескался на джинсы, горячий, обжигающий. Вероника даже не поморщилась.
— Ты меня не слышишь?! Это моя семья!
— А я? — она отстранила его руки, поставила кружку на стол. — Я кто? Прислуга? Которая должна мыть, готовить, убирать за твоими родственниками и молчать?
— Ты — моя жена! И должна уважать тех, кто мне дорог!
— Тогда ты — мой муж, — Вероника встала, подошла вплотную. — И должен защищать меня. Но ты ни разу не встал на мою сторону. Ни разу, Дим. За всю неделю.
— Потому что ты неправа! — он отшатнулся. — Мать хотела провести с нами праздник, а ты устроила цирк!
— Твоя мать хотела, чтобы её обслуживали бесплатно! Вадим сожрал весь холодильник и спал в нашей постели! Оксана даже посуду не помыла ни разу! И ты это прекрасно видел, но делал вид, что всё нормально!
— Они моя семья!
— И поэтому им всё можно? — Вероника засмеялась, зло, коротко. — Знаешь, что твоя мама говорила своей подруге сегодня? Что ты должен со мной развестись. Что я карьеристка, плохая хозяйка и вообще недостойна тебя.
Дима замолчал. Отвёл взгляд.
— Ты слышал? — Вероника подошла ближе. — Она говорила это в моём доме. При мне. И ты знаешь, что я поняла? Что ты с ней согласен.
— Не надо...
— Надо! — она перебила его. — Три года, Дим. Три года я пытаюсь понравиться твоей семье. Готовила, убирала, дарила подарки, терпела оскорбления. А они всё равно считают меня чужой. И ты — тоже.
— Это не так!
— Тогда скажи прямо сейчас: ты на чьей стороне?
Тишина. Длинная, вязкая. Дмитрий стоял, отвернувшись к окну, плечи напряжены. Вероника ждала. Считала секунды. Десять. Двадцать. Тридцать.
— Это моя мать, — он произнёс наконец, не оборачиваясь. — Я не могу выбирать.
— Можешь, — Вероника шагнула к шкафу, достала свою спортивную сумку. — Просто не хочешь.
— Ты что делаешь?
— Ухожу, — она начала складывать вещи. Джинсы, свитера, нижнее бельё. Руки работали автоматически, голова оставалась ясной. — На несколько дней. К подруге. Мне нужно подумать.
— Ника, стой! — он развернулся, попытался перехватить её руку. — Не надо так! Давай спокойно поговорим!
— Мы говорили, — она высвободилась. — Целую неделю я пыталась с тобой говорить. Ты не слышал.
— Я люблю тебя!
Эти слова повисли в воздухе. Вероника остановилась, посмотрела на мужа. На его растерянное лицо, влажные глаза, сбившееся дыхание. Он действительно так думал. Что любит.
— Любовь — это не только слова, Дим, — она застегнула сумку. — Это поступки. Это выбор. Каждый день.
— Я выбираю тебя!
— Нет, — Вероника покачала головой. — Ты выбираешь удобство. Чтобы все были рядом, чтобы никому не было обидно. Но так не бывает. Иногда приходится решать: или я, или они.
Она надела куртку, взяла сумку. Дмитрий стоял посреди комнаты, растерянный, будто его внезапно разбудили и он не понимает, что происходит.
— Когда вернёшься? — голос дрогнул.
— Не знаю, — Вероника открыла дверь. — Может, не вернусь вообще. Подумаю.
— Это из-за них? Из-за моей семьи?
Она обернулась на пороге.
— Нет. Это из-за тебя. Потому что ты позволил им так со мной обращаться.
Вероника спустилась по лестнице, вышла на улицу. Снег всё шёл — плавный, бесконечный. Город светился огнями витрин, гирляндами, предновогодней суетой. Люди спешили с покупками, смеялись, фотографировались.
А Вероника стояла на заснеженном тротуаре с сумкой в руке и впервые за долгое время чувствовала не страх, не обиду — а облегчение. Невесомость. Словно сбросила тяжёлый рюкзак, который тащила годами.
Телефон завибрировал. Сообщение от Димы: "Прости".
Она убрала телефон в карман, не отвечая. Прости — это просто. А вот измениться — совсем другое дело. Захочет ли? Сможет ли?
До Нового года оставалось шесть дней. Шесть дней, чтобы понять: стоит ли возвращаться в эту семью. Или лучше начать новую жизнь. Свою. Без чужих родственников, без бесконечного терпения, без необходимости доказывать, что ты достойна любви.
Вероника поймала такси и уехала в ночь, оставляя за спиной квартиру, мужа и прошлое. Впереди было неизвестное — пугающее и манящее одновременно.
Но теперь это был её выбор. Только её.