Меня зовут Виктория, и я — образец профессионализма. На совещаниях я говорлю чётко, с клиентами — уверенно, с отчётами справляюсь безупречно. Но есть один тест, который я заведомо проваливаю. Он называется «корпоратив». Моё досье в отделе кадров, наверное, гласит: «Необщительная, избегает неформального общения, командный игрок, но на расстоянии».
Правда куда проще и страшнее. Я не боюсь людей. Я боюсь еды. А точнее — акта еды на людях.
Всё началось не с диет и глянцевых журналов, а с кухни. С маленькой кухни в хрущёвке, где пахло капустой и напряжением. Мама, вечно сидевшая на диетах, смотрела на меня оценивающим, скальпельным взглядом.
— Вторую котлету берёшь? Тебе точно надо? — её голос был не злым, а озабоченным. Будто я совершала не бытовое действие, а ошибку, последствия которой ей расхлёбывать.
— Я же расту…
— Расти-расти. Потом на весы встанешь — плакать будешь.
Каждая ложка супа, каждый кусок хлеба проходили таможенный досмотр. Взгляд, вздох, комментарий. «Будешь как тётя Люба», «Смотри, какой живот уже появился», «Десерт? Ты сегодня уже достаточно углеводов получила». Еда перестала быть топливом или удовольствием. Она стала единицей стыда. Калорией вины, которую нужно отработать или скрыть.
Теперь, на любом общем застолье, этот внутренний таможенник просыпается. Только теперь его голос звучит в голове от лица всех окружающих.
Что происходит у меня в голове, когда подают салат
- Коллега из бухгалтерии смотрит на мою тарелку. «Она считает, сколько майонеза я положила. Она думает, я жадная и не слежу за собой».
- Я беру кусок хлеба. «Все заметили. Шеф, наверное, думает: «Вот почему у неё бывают провалы в энергии — она ест быстрые углеводы вместо протеина».
- Я отказываюсь от торта. «Теперь они думают, что я зазнайка на диете, или что я больна, или что я их не уважаю, раз отказываюсь от угощения».
Мой мозг превращает обычный обед в трансляцию реального времени с комментариями судейской коллегии. Каждый поднесённый ко рту кусок — это прыжок с вышки, который оценивают по десятибалльной шкале: «слишком смело», «неуклюже», «опять она ест».
Физически это ощущается как приступ паники. Сердцебиение, потеющие ладони, ком в горле, который не даёт проглотить даже крошку. Я изобрела десяток уловок: «Я уже поела», «У меня аллергия», «Я соблюдаю пост», «Мне нужно срочно позвонить». Моя лучшая роль — «девушка, которую только что вызвали на срочную работу».
Мой личный ад — фуршет
Открытое пространство, где ты на виду, с тарелкой в руках. Выбор блюда — это уже публичное заявление. Салат — «я на диете». Мясо — «я безвольная обжора». Десерт — «у меня нет силы воли». А стоять без тарелки — значит привлекать внимание к своему «странному» поведению.
Однажды на новогоднем корпоративе новый начальник, добряк и душа компании, громко сказал, поднимая бокал: «А Вика почему такая тихая и ничего не ест? Давайте все позаботимся о нашей скромнице!». И положил мне на тарелку огромный кусок ростбифа с горкой картошки. Вся столовая с улыбками смотрела на меня. Мир сузился до этой тарелки. Я чувствовала, как краснею, потом бледнею. Мне казалось, я слышу, как они считают каждую картофелину. Я пробормотала «спасибо» и сбежала, оставив этот «подарок» нетронутым. На следующий день по офису поползёл слух, что мне не понравилось угощение, и я высокомерная.
Я не высокомерная. Я — заложница. Заложница детской кухни, где любовь измеряли в граммах одобренной пищи, а тело было вечным проектом, требующим исправлений.
Я ем. Дома. В тишине. Иногда это тоже трудно. Но там нет свидетелей. Нет судей. Там я могу просто положить в рот кусок, не оправдываясь за него перед призраками прошлого и воображаемым трибуналом коллег.
Я не прошу жалости. Я прошу невидимости за обеденным столом. Чтобы моя тарелка была моим личным делом. Чтобы отказ от пирожного не становился темой для обсуждения. Чтобы мой страх не называли характером.
Возможно, однажды я найду в себе смелость прийти, просто сесть за стол и спокойно поесть без оправданий. А пока мой корпоративный дух — это невидимая девушка, которая всегда «только что загрузила важный отчёт» и «обязательно зайдёт попозже». И её самый большой рабочий подвиг — это не сделку провести, а незаметно пережить обеденный перерыв, когда офис пустеет, и все идут туда, где пахнет едой и звучит смех. Туда, где для меня до сих пор слишком громко тикают кухонные часы моего детства, отсчитывая калории стыда.
А вы замечали, как сильно наше отношение к еде и телу продиктовано голосами из прошлого? И как часто мы, сами того не желая, становимся судьями или свидетелями за чужой трапезой?
Читайте также: