Когда я сползла по стенке в ванной, задыхаясь от боли, мой муж просто перешагнул через меня, бросив на ходу: «Вытри слюни, Диана, мы опаздываем в театр».
— Ты просто придумываешь эти симптомы, Диана. Хочешь, чтобы тебя пожалели? Чтобы муж лишний раз обнял, а не в компьютер пялился? — доктор Савельев откинулся на спинку кожаного кресла и посмотрел на меня с той смесью снисхождения и брезгливости, с какой смотрят на капризных детей.
Я сидела на краю кушетки, судорожно сжимая в руках сумочку. В кабинете пахло стерильностью и дорогим парфюмом Савельева. Мои пальцы мелко дрожали, а в груди, где-то под ребрами, снова ворочалось это липкое, горячее нечто. Как будто кто-то медленно проворачивал там ржавый нож.
— Но мне правда плохо, — прошептала я, чувствуя, как красные пятна предательски ползут по шее. — По ночам я не могу дышать. Сердце колотится так, будто хочет выпрыгнуть... И эта боль...
— Психосоматика, дорогая моя. Чистой воды демонстративное поведение. Ты выросла в семье, где внимание нужно было заслуживать болезнью, верно? Ну вот, сценарий повторяется. Иди домой, выпей вина, займись сексом с мужем и перестань искать у себя рак ж.пы. Ты здорова как кобыла, только нервишки подлечить надо.
Я вышла из клиники, пошатываясь. Солнце слепило глаза, а Москва шумела так, будто издевалась. Здорова. Я здорова. Почему же тогда мне кажется, что я умираю?
Дома ждал Игорь. Он сидел на кухне, жевал остывшую пиццу и даже не поднял глаз, когда я вошла.
— Ну что там твой светила? Нашел причину твоих обмороков? — в его голосе сквозила скука.
— Сказал, что я все придумываю, — я прислонилась к косяку, потому что ноги вдруг стали ватными. — Сказал, что мне нужно больше отдыхать и меньше накручивать.
— О, ну наконец-то! — Игорь оживился. — А я тебе что говорил? Диана, ты просто королева драмы. Сама себя накрутишь, сама сознание потеряешь, а мне потом вокруг тебя с нашатырем бегать. Давай, завязывай с этим. Кстати, мама звонила. У них завтра на даче шашлыки, надо быть в десять утра. Поможешь ей с грядками и заготовками.
— Игорь, я не уверена, что смогу... мне физически тяжело долго стоять...
— Хватит! — он грохнул кулаком по столу. — Врач сказал, ты здорова. Значит, ты просто ленишься. Не будь эгоисткой, моей матери нужна помощь. Или ты хочешь, чтобы она опять сказала, что я выбрал в жены «хрупкую мимозу»?
Я промолчала. Внутри все сжалось в тугой узел. Эгоистка. Ленивая. Симулянтка. Эти слова хлестали больнее плети. Я ведь привыкла. В детстве мама говорила: «Голова болит? Иди полы помой, сразу пройдет». В нашей семье болеть имел право только отец после запоя. Остальные были обязаны функционировать.
Вечером я надела свое любимое красное платье. Оно всегда было моим доспехом. Я смотрела в зеркало и видела бледную женщину с потухшими глазами. «Ты здорова», — повторила я себе, втягивая живот. — «Просто не будь слабачкой».
Ночью нож под ребрами провернулся снова. Я лежала, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить Игоря. Пот катился по лбу градом. Воздуха не хватало. Я пыталась вспомнить советы Савельева: «Дыши глубже, это просто паника».
— Пожалуйста... — прошептала я в темноту. — Пусть это будет просто паника.
Я убеждала себя, что я просто плохая актриса, которая слишком заигралась в свою роль. Я так боялась быть «проблемной», что научилась игнорировать крик собственного организма. Ведь если врач сказал, что я здорова, значит, боль — это ложь. А я не хотела быть лгуньей.
Утром на даче было жарко. Солнце палило нещадно. Свекровь, Анна Петровна, выдала мне тяпку и указала на бесконечные ряды сорняков.
— Давай, Дианочка, движение — это жизнь. А то совсем засиделась в своем офисе, бледная как поганка.
Я полола. Час, два. В какой-то момент перед глазами поплыли черные мушки. Земля под ногами качнулась.
— Мне... мне нужно присесть... — выдохнула я.
— Опять начинается? — Игорь, стоявший рядом с мангалом, раздраженно обернулся. — Диана, прекрати этот цирк. Мать смотрит.
Я закусила губу до крови. Сжала черенок тяпки так, что побелели костяшки. «Я не придумываю. Я не придумываю», — билось в голове. Но вслух я не сказала ни слова. Я продолжала работать, чувствуя, как внутри что-то окончательно рвется.
Когда мы сели обедать, я поняла, что не могу поднять ложку. Рука просто не слушалась.
— Диана, ты чего застыла? Ешь, я старалась, — Анна Петровна подозрительно прищурилась.
— Я... я сейчас... — я попыталась встать, но мир вокруг взорвался ослепительно-белым светом.
Последнее, что я услышала, был голос Савельева в моей голове: «Демонстративная истерия ради внимания». И следом — раздраженный вздох Игоря: «Опять она за свое».
А потом наступила темнота. Холодная и абсолютно честная.
***
Я очнулась не от запаха нашатыря, а от ледяной воды, которую Игорь плеснул мне в лицо. Он стоял надо мной, пустой стакан в руке, и в его глазах не было ни капли страха за меня — только глухое, тяжелое раздражение.
— Вставай. Мы уезжаем. Ты сорвала обед. Мать в слезах, говорит, что ты специально это устроила, чтобы ее унизить.
Я лежала на траве, глядя в ослепительно-синее небо, и вдруг поняла: если я сейчас встану и пойду за ним в машину, я из этой машины уже не выйду. Живой — точно. Мое тело не просто болело, оно вибрировало от ужаса. Это был не «гнев» и не «каприз». Это был сигнал тревоги, который я игнорировала годами.
— Я не поеду с тобой, — мой голос прозвучал глухо, как из бочки.
— Что ты несешь? В машину, живо. Савельев сказал, что тебе нужны дисциплина и покой. Покой я тебе устрою дома. В спальне закрою, пока дурь не выветрится.
Он схватил меня за локоть, и в этот момент я увидела, как из кармана его пиджака, брошенного на скамью, выпал маленький аптечный пузырек. Без этикетки. Тот самый, из которого он каждое утро заботливо капал мне «витамины для иммунитета» в сок.
— Что это, Игорь? — я вырвала руку.
— Витамины, Диана. Ты же у нас «слабенькая».
Я не стала спорить. Я просто знала. Внутри все похолодело. Я вспомнила, как приступы удушья начинались ровно через тридцать минут после завтрака. Как дрожали руки после его «заботы».
Я не пошла к машине. Я дождалась, пока он уйдет в дом за вещами, спотыкаясь, добежала до калитки и поймала попутку на трассе. У меня в кармане платья была только банковская карта и телефон. Я ехала в Москву, в маленькую частную лабораторию на окраине, о которой Савельев точно не знал.
— Девушка, вам плохо? — таксист поглядывал на меня в зеркало с явной тревогой.
— Мне замечательно, — я вытерла размазанную тушь. — Я просто впервые за семь лет решила проверить, чем я дышу.
Через четыре часа я сидела в стерильном коридоре. Результат экспресс-теста крови жег мне пальцы. Врач-токсиколог, женщина с усталыми глазами, вышла ко мне сама. Она не улыбалась.
— Диана Романовна? Скажите, вы работаете на вредном производстве? Соли тяжелых металлов, антипсихотики в запредельных дозах...
— Нет, — я сглотнула комок. — Я работаю в банке. И я пью витамины, которые мне дает муж.
Она долго смотрела на меня, а потом молча положила передо мной лист.
— То, что вы называете симптомами, — это хроническая интоксикация. Вас не лечили от «истерии», вас методично превращали в овощ. Еще пара месяцев — и ваше сердце просто бы остановилось. Это не психосоматика. Это уголовное дело.
Я вышла на улицу. Город дышал мне в лицо жаром, но мне было холодно. Каждое слово Савельева про «придуманную боль» теперь звучало как соучастие. Они все были заодно — муж, который хотел удобную, вечно больную и зависимую жену, и его карманный доктор, который прикрывал этот тихий террор красивыми терминами.
Я достала телефон. Десять пропущенных от Игоря. Пять от свекрови. «Вернись, дрянь, ты опозорила нас перед соседями».
Я вызвала такси не домой. Я поехала в отель. Мне нужно было место, где нет запаха его одеколона и этих проклятых капель в соке. Когда я вошла в номер и закрыла дверь на все замки, я упала на кровать и завыла. Не от боли. От ярости.
Они украли у меня три года жизни. Они заставили меня поверить, что я сумасшедшая. Они убедили меня, что мое тело — мой враг.
— Больше никогда, — прошептала я, глядя на свое отражение в зеркале. Красное платье было измято, на плече — пятно от травы. — Больше ни одна сволочь не скажет мне, что я это «придумала».
Я открыла ноутбук и начала писать. Не исповедь. Я начала составлять список. Список тех, кто ответит за каждый мой обморок и за каждую минуту моего стыда.
Я смотрела на пузырек с «витаминами», который забрала из дома, и чувствовала странное спокойствие. Боль в груди не ушла, но теперь она была другой — холодной, как сталь. Я больше не была жертвой. Я была прокурором.
Через неделю я пригласила Игоря и доктора Савельева в «наш» ресторан. Тот самый, где они обычно праздновали свои маленькие победы над моей «истерией». Я надела то же самое красное платье, только теперь оно не было доспехом. Оно было предупредительным огнем.
— О, Дианочка, ты выглядишь... бодро, — Савельев фальшиво улыбнулся, потирая руки. — Видишь, свежий воздух и смирение творят чудеса.
Игорь сел рядом, попытался взять меня за руку, но я плавно отодвинула ее, поставив на стол бокал с водой.
— Я позвала вас, чтобы поставить точку в моем анамнезе, — сказала я, глядя Савельеву прямо в глаза. Его зрачки сузились. — Знаете, я ведь съездила в независимую лабораторию. Токсикология — удивительная штука. Она не верит в «демонстративное поведение». Она верит в цифры.
Тишина за столом стала такой густой, что ее можно было резать ножом. Улыбка сползла с лица доктора, оставив лишь серую маску страха. Игорь дернулся, открыл рот, но я жестом заставила его замолчать.
— В моем организме нашли коктейль, от которого лошадь бы сдохла, — продолжала я почти шепотом, но каждое слово звенело. — Игорь, ты подсыпал мне это три года. А вы, доктор, выписывали рецепты и убеждали меня, что я сумасшедшая, пока мое сердце медленно останавливалось.
— Ты ничего не докажешь, — выплюнул Игорь, его лицо исказилось от злобы. — Это твои фантазии. Кто поверит «симулянтке»?
— Весь зал поверит, — я улыбнулась и указала на маленькую петличку микрофона, спрятанную в складках платья. — И те десять тысяч человек, что смотрят сейчас прямой эфир на моей странице. А еще — ваши коллеги, Аркадий Семенович, которым я уже разослала копии анализов и рецептов с вашей подписью.
Савельев побледнел настолько, что стал похож на свой халат. Игорь вскочил, опрокинув стул, но к нам уже шли несколько мужчин в штатском, которые весь вечер сидели за соседним столиком. Мои адвокаты. И полиция.
Я не стала смотреть, как их уводят. Я не хотела видеть их позор, потому что он меня больше не интересовал. Я вышла на террасу и впервые за долгое время вдохнула полной грудью. И — о чудо — легкие раскрылись. Никакого ножа под ребрами. Никакого удушья.
Мое тело не врало мне. Оно просто пыталось выжить в токсичном болоте, которое я называла семьей.
— Ты придумываешь симптомы, — прошептала я, глядя на огни города. — Нет. Я придумывала оправдания для тех, кто меня убивал.
Я поняла простую вещь: когда тебе говорят, что твоя боль — это плод воображения, на самом деле тебе говорят, что ты не имеешь права на существование. Что твои чувства — это мусор. Но правда в том, что ты — единственный человек, который знает, каково это — быть в твоей коже. Если тебе больно — значит, тебе больно. И точка.
Я больше никогда не позволю никому ставить под сомнение мою реальность. Моя самоценность не зависит от мнения дипломированного подонка или мужа-абьюзера. Она начинается там, где я говорю «верю себе».
Я сняла туфли и пошла по теплому асфальту босиком. Впереди была долгая реабилитация, суды и, возможно, годы терапии. Но я была жива. И я была собой.
Никогда не позволяй другим убеждать тебя, что твои чувства — это галлюцинация. Если тебе плохо, если твое тело кричит — верь телу, а не «авторитетам». Твоя интуиция — самый точный диагност в мире, и ее нельзя уволить или подкупить.