Тема стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем самым холодным прищуром, который я видела каждое утро у его отца. Это не был крик обиженного ребенка. Это был вердикт. Приговор, обжалованию не подлежащий.
В раковине гора посуды, в духовке догорает надежда на приличный ужин, а в моей голове — вязкий кисель из списков покупок, расписания тренировок и цен на репетиторов. Я стояла с мокрой тряпкой в руке и вдруг поняла: он прав. Я не слушаю. Я не слышу. Я просто функционирую как зацикленный бытовой прибор. «Угу», «потом», «надень шапку», «что в школе?». Мой лексикон сократился до набора команд и подтверждений получения сигнала.
А самое страшное — интонация. Боже, этот тон.
— Тема, я просто очень устала, — выдавила я, пытаясь сохранить остатки материнского авторитета.
— Ты всегда устала, мам. Тебя вообще тут нет. Ты просто ходишь и ворчишь. Знаешь, папа прав: с тобой стало невозможно разговаривать. Ты как сломанное радио.
Внутри что-то хрустнуло. Знаете, такой звук, когда тонкий лед под ногами окончательно сдается? Папа прав. Значит, они это обсуждают. Пока я выскребаю пригоревший жир с их сковородок и планирую их будущее, они сидят в комнате и констатируют мою профнепригодность как женщины и человека. Я для них — фоновый шум. Удобная, но раздражающая функция.
Я посмотрела на свои руки. Кожа стянута от моющих средств, ногти без маникюра уже месяца три. На мне растянутая футболка с пятном от детского пюре — хотя младшему уже пять. Я превратилась в домашнее привидение, которое все замечают только тогда, когда оно перестает подавать чистые рубашки.
— Значит, папа прав? — тихо переспросила я.
— Да. Ты даже сейчас не на меня смотришь, а на грязную тарелку. Бесишь.
Он развернулся и ушел, хлопнув дверью так, что в серванте звякнул чешский хрусталь, который мы хранили для «особых случаев». Видимо, особый случай настал.
Я медленно положила тряпку на край раковины. Не бросила, не швырнула, а именно положила — аккуратно, словно прощаясь с ней навсегда. В голове воцарилась странная, пугающая тишина. Никакого гнева. Никакого желания пойти и прочитать лекцию о том, как трудно быть матерью троих детей. Только ледяная ясность.
Если я — сломанное радио, то пора выдернуть шнур из розетки.
Я прошла в спальню. Муж сидел в наушниках, уставившись в монитор. Он даже не повернул головы, когда я открыла шкаф. Он привык, что я — это часть интерьера. Диана Раневская, версия «Домохозяйка обыкновенная».
Я вытащила с самой дальней полки пакет, который не открывала года два. Там лежало оно. Красное платье. Купленное в приступе шопоголизма после вторых родов, когда мне отчаянно хотелось верить, что я все еще та девчонка, на которую оборачиваются на улице. Оно было слишком вызывающим для «мамы», слишком ярким для «жены». Оно было про жизнь.
— Ты куда-то собралась? — голос мужа прозвучал лениво, когда он наконец заметил движение за спиной.
— Собралась, — ответила я, застегивая молнию. Платье село плотно, как вторая кожа. В зеркале на меня смотрела женщина с лихорадочным блеском в глазах. Бледная, взъерошенная, но живая.
— А ужин? — он приподнял бровь, глядя на мой наряд как на нелепую шутку. — Тема сказал, что ты опять не в духе. Сходи, успокой его, а то он уроки не делает. И закажи пиццу, если готовить лень.
Я посмотрела на него и вдруг рассмеялась. Не истерично, а искренне. Он даже не спросил, почему я в красном. Он спросил про пиццу.
— Пиццу закажешь сам. И уроки проверишь сам. И спать всех уложишь.
— Диана, что за закидоны? — он снял наушники, в голосе появилось раздражение. — Тебе сколько лет? Ведешь себя как подросток. Сядь, выпей чаю, успокойся. Завтра вставать рано, младшего в сад вести...
— Завтра меня здесь не будет, — я подхватила сумочку, в которой лежали только телефон, ключи от машины и помада. — Я ухожу.
— Надолго? В магазин?
— Из этой роли, дорогой. Я ухожу из роли функции.
Я вышла из квартиры, не оборачиваясь. За дверью остались крики младшего, возмущенное сопение мужа и «папа прав» старшего сына. Лифт ехал вечность. На зеркальной стене кабины я увидела свое отражение и не узнала его. Эта женщина в красном выглядела опасно.
Я села в машину, завела мотор и просто поехала вперед. Куда? Не знаю. Главное — подальше от этой кухни, где меня похоронили под слоем бытовухи. Мобильный разрывался в сумке. Один звонок, второй, пятый. Муж, Тема, снова муж.
Я выключила звук. Теперь я не слушаю. Теперь я дышу.
***
Ночной город проглатывал мой автомобиль, заливая лобовое стекло неоновым светом. Я ехала, вцепившись в руль так, что побелели костяшки. Красное платье казалось мне огнетушителем, который я держу в руках, пока за спиной догорает мой дом.
Куда идет женщина, которая десять лет была «надежным тылом»? Она идет туда, где ее никто не знает. Где она — не «мама Темы» и не «жена Игоря».
Я припарковалась у входа в клуб, из которого доносился такой плотный бас, что он вибрировал в грудной клетке. Очередь на входе посмотрела на меня с недоумением: женщина в вечернем платье, с размазанной тушью и взглядом загнанного волка. Охранник, парень лет двадцати, ухмыльнулся:
— Девушка, вам плохо или очень хорошо?
— Мне никак, — отрезала я, проходя мимо него. — И это состояние я намерена исправить.
Внутри пахло разгоряченными телами, электронными сигаретами и дешевой свободой. Я пробралась к бару, заказала что-то крепкое и ледяное. Первый глоток обжег горло, заставив слезы выступить на глазах. Я смотрела на танцпол — на этот копошащийся муравейник из молодых, дерзких и абсолютно равнодушных ко мне людей. И впервые за долгое время я почувствовала себя... невидимой. Но в этот раз это было блаженством. Никто не просил у меня чистых носков. Никто не требовал проверить математику.
Я допила стакан и пошла в самую гущу. Я танцевала так, будто пыталась стряхнуть с себя пыль всех этих лет. Сбросить груз невыглаженных простыней, невысказанных обид и этого липкого, удушающего чувства долга. Музыка оглушала, и в этом шуме я наконец-то перестала слышать внутренний голос, который шептал: «Ты плохая мать. Ты их бросила».
Через час, задыхаясь и смеясь, я отошла к стене, чтобы перевести дух. И тут мой взгляд упал на компанию в углу, возле вип-зоны.
Сердце пропустило удар, а потом пустилось вскачь, обгоняя ритм диджея.
Там, с банкой какого-то энергетика в руке, стоял Тема. Мой «домашний» сын, который полчаса назад читал мне нотации о том, какая я плохая мать. На нем была куртка, которую я считала потерянной в школе месяц назад. Рядом с ним терлась какая-то девица с ядовито-зелеными волосами, а вокруг хохотали парни постарше.
Он выглядел... чужим. Не тем мальчиком, которому я покупала витамины для памяти. Это был взрослый, наглый и явно привыкший к ночной жизни парень.
Я не думала. Ноги сами понесли меня туда. Гнев, который я так старательно топила в танце, вспыхнул с новой силой, смешиваясь с ледяным холодом осознания.
Я подошла вплотную. Музыка на секунду стихла, когда диджей менял трек, и мой голос прозвучал как выстрел:
— Уроки, значит, не делаешь? Папа, значит, прав?
Тема застыл. Банка выпала из его рук, забрызгав кроссовки его спутницы. Его лицо за несколько секунд сменило все оттенки — от мертвенно-бледного до багрового. Его друзья притихли, разглядывая «тетю в красном», которая возникла из ниоткуда.
— Мам? Ты... ты что здесь делаешь? — пролепетал он, и в его голосе наконец-то прорезался тот самый ребенок.
— То же самое, что и ты, — я сделала шаг вперед, игнорируя смешки его приятелей. — Пытаюсь вспомнить, как это — быть живой. Только у меня на это есть право, заработанное десятилетием каторги. А у тебя? Тебе четырнадцать, Тема.
— Эй, тетя, полегче, — подал голос парень постарше, пытаясь приобнять Тему за плечо. — Пацан с нами, все ровно.
Я повернулась к нему. Мой взгляд был таким, что парень невольно отшатнулся.
— Пацан сейчас идет домой. А если ты откроешь рот, я вызову сюда наряд и оформлю вам всем вовлечение несовершеннолетних. Поверь мне, я сегодня очень злая женщина. У меня сегодня выходной от доброты.
Тема стоял, опустив голову. Вся его спесь, все его «ты не слушаешь» испарились под неоновыми лампами.
— Пошли, — я схватила его за локоть. — Нам нужно поговорить. Без папы. Без младших. И без вранья.
Мы вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Мы стояли у моей машины — мать в красном платье и сын в клубной куртке. Два человека, которые живут в одной квартире, но не знают друг о друге ничего.
— Значит, ты здесь постоянный гость? — я закурила, хотя бросила пять лет назад. — Давно ведешь двойную жизнь, «идеальный» сын?
— А тебе не все равно? — огрызнулся он, но в голосе не было прежней силы. — Ты же только тарелками занята. Тебе так проще было верить, что я дома сижу. Ты же не спрашивала, мам. Ты просто... выдавала инструкции.
Я затянулась и почувствовала, как кружится голова. Он снова попал в цель. Больно. Точно. Честно.
— Я не спрашивала, потому что боялась не вывезти еще и твою правду, Тема. У меня и так перебор.
— А сейчас? Сейчас вывезешь? — он посмотрел на меня с вызовом. — Знаешь, почему я это сказал? Что папа прав? Потому что он тебя ненавидит. И я начал тебя ненавидеть за то, что ты позволяешь ему так с собой обращаться. Ты как коврик, мам. А об коврик только ноги вытирают. Я не хотел быть тем, кто вытирает, но ты сама... ты сама себя туда положила.
Я смотрела на него и понимала: этот разговор — мое очищение. Мое освобождение началось не с побега, а с этой жестокой правды от собственного ребенка.
Мы сидели в «Макдоналдсе» на окраине города. Единственное место, где в три часа ночи тебе не задают вопросов, если ты в алом шелке и с размазанной тушью, а напротив тебя сидит подросток с глазами побитой собаки. Перед нами стояли два остывших кофе и гора вредной еды, к которой никто не прикоснулся.
— Значит, «коврик»? — я повторила это слово, пробуя его на вкус. Горько. Металлически. — Ты правда так меня видишь, Тем?
Сын ковырял пальцем край картонной коробки. Он не смотрел мне в глаза.
— А как по-другому? Папа орет — ты молчишь. Папа забывает про твой день рождения — ты говоришь «ничего страшного, он занят». Он относится к тебе как к приложению к пылесосу. И я... я просто начал делать так же. Это как вирус, мам. Если тебя никто не уважает, почему я должен?
Я закрыла глаза. Его слова били под дых сильнее, чем любая измена. Мы сами учим своих детей тому, как с нами можно обращаться. Моя «жертвенность», которую я считала добродетелью, оказалась ядом. Я думала, что сохраняю семью, а на самом деле строила для сына модель отношений, в которой женщина — это пустое место.
— Тем, посмотри на меня, — я дождалась, пока он поднимет взгляд. — Той женщины, которая была «ковриком», больше нет. Она утонула в раковине с грязной посудой два часа назад.
Я достала помаду и, глядя в отражение на витрине, медленно, четко обвела контур губ. Ярко-красный. Цвет предупреждения.
— Я забыла тебе рассказать, кем я была до того, как стала твоей «функцией». Я в двадцать два года руководила отделом продаж и гоняла на байке. Я писала стихи, которые публиковали в журналах. Я смеялась так, что в соседних квартирах просыпались люди. А потом я решила, что быть «хорошей матерью» — значит стереть себя в порошок ради вас. Я ошиблась.
Тема смотрел на меня так, будто я вдруг заговорила на китайском.
— Ты... на байке? Серьезно?
— Серьезно. И я к ней вернусь. Не к байку, возможно, но к той Дианке, у которой был позвоночник. И мне нужна твоя помощь.
— Моя? — он растерялся.
— Да. Мы сейчас вернемся домой. Там будет скандал. Папа будет кричать, обвинять нас в безответственности и требовать объяснений. Так вот: ты не уходишь в свою комнату. Ты встаешь рядом. Мы больше не будем играть в игру «удобная мама и капризные дети». Теперь мы — команда. Я снова становлюсь человеком, а ты — моим сыном, который меня слышит.
Мы ехали назад в предрассветных сумерках. Город был серым, но внутри меня все горело красным.
Когда мы открыли дверь квартиры, на нас обрушился шквал. Муж метался по коридору, взъерошенный, злой.
— Где вы были?! Вы в своем уме?! Тема, быстро в комнату! Диана, ты что на себя нацепила? Ты видела время? У младшего температура, он плакал два часа, я не знал, где лежат лекарства! Ты вообще соображаешь...
— Замолчи, Игорь, — сказала я. Негромко, но так, что он осекся на полуслове.
Я не стала разуваться. Я прошла в гостиную, чувствуя, как каблуки впечатываются в ковер. Тема, вопреки привычке, не шмыгнул в свою комнату. Он встал в дверях, скрестив руки на груди — в той же позе, что и в начале этой ночи. Только взгляд был другим.
— Лекарства лежат на второй полке, в белой коробке. Ты мог бы это знать, если бы хоть раз поинтересовался бытом собственного дома, — я смотрела прямо в глаза мужу. — Но это не важно. Важно другое. С этого момента правила меняются.
— Какие еще правила? — он попытался усмехнуться, но его взгляд метался между мной и сыном. Он почувствовал перемену в воздухе. Запах озона перед грозой.
— С завтрашнего дня я выхожу на работу. На полную ставку. Младшего в сад возишь ты. Ужин готовим по очереди. И если я еще хоть раз услышу в этом доме фразу о том, что я «не слушаю» или «папа прав» в вопросах моего обесценивания — я уйду. Только уже не в клуб, а к адвокату. Тема меня поддерживает. Правда, сын?
Тема кивнул. Один короткий, твердый кивок.
— Да, пап. Мама — не сломанное радио. Хватит на нее орать.
Игорь открыл рот, чтобы что-то возразить, но наткнулся на мой взгляд — холодный, спокойный, без тени привычной вины. Он вдруг ссутулился. Оказалось, что тирания держится только на согласии жертвы. Как только я встала в полный рост, он стал казаться маленьким и растерянным.
Я прошла мимо него в ванную. Смыла тушь, сняла платье. Но когда я надевала обычный домашний халат, я не чувствовала себя прежней. Под халатом все еще горела кожа от того алого шелка.
Мораль моей истории проста, девочки. Нас перестают слышать не тогда, когда мы говорим тихо. Нас перестают слышать тогда, когда мы сами перестаем прислушиваться к своему крику о помощи. Не ждите, пока ваш сын скажет вам, что вы — коврик. Вставайте и уходите в ночь раньше, чем станете частью интерьера.