— Ты никогда не была готова к материнству! — бросил он, перешагивая через гору немытых бутылочек.
Макс произнес это так спокойно, будто констатировал прогноз погоды. На кухне было три часа ночи. За окном — равнодушная темнота спального района, а внутри меня — выжженная пустыня. Мой сын, мой маленький колючий ежик, наконец-то уснул после трехчасовой истерики. В ушах до сих пор стоял этот ультразвук, от которого, кажется, треснула эмаль на зубах.
Я стояла у раковины, сжимая в руках грязный ершик. Волосы — в пучке, который не развязывали три дня. На футболке — пятно от срыгнутого кабачка. Глядя на Макса, я чувствовала, как внутри что-то отчетливо хрустнуло.
— Серьезно? — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы. — Я не была готова?
— Ну посмотри на себя, Диана. Ты вечно в депрессии. Дома бардак. Ты даже не можешь организовать режим. У нормальных женщин дети спят по графику, а у тебя… Хаос. Ты просто не создана для этого.
Он прошел к холодильнику, достал йогурт и начал есть. Ложка методично клацала о пластик. Клянусь, в этот момент я поняла, как совершаются преступления в состоянии аффекта.
Я вспомнила курсы для беременных. Розовые пинетки, разговоры об «окситоциновом счастье» и картинки из Инстаграма, где мамы в белоснежных костюмах пьют латте, пока их младенцы ангельски сопят в колясках. Нам обещали магию. Нам обещали, что «инстинкт подскажет».
Никто, черт возьми, не предупреждал, что инстинкт будет подсказывать только одно: запереться в ванной и выть, включив воду посильнее.
— Ты думаешь, готовность — это когда ты с улыбкой стираешь обкаканные пеленки? — я сделала шаг к нему. — Готовность — это когда ты отдаешь свое тело, свой сон, свои мозги и свою чертову жизнь в аренду существу, которое даже не может сказать «спасибо». Я готова, Макс. Я здесь. Я не ушла. А ты где был последние три часа, когда он орал так, что у меня темнело в глазах?
— Я работал, Диана. Я обеспечиваю эту семью. А ты должна…
— Должна что?! Быть декорацией к твоей успешной жизни? — я перебила его, почти не соображая, что творю. — Ты говоришь, я не готова. А ты? Ты был готов к тому, что твоя жена перестанет быть удобным девайсом для секса и ужинов? Что она станет человеком, которому больно?
Макс пожал плечами и выкинул баночку из-под йогурта мимо ведра.
— Просто признай: ты не справляешься. Другие как-то живут. Моя мама…
— Если ты еще раз вспомнишь свою маму, которая «в поле рожала и в подоле носила», я за себя не ручаюсь.
Он посмотрел на меня с легким пренебрежением. Словно на сломанную кофемашину, которую проще заменить, чем чинить. В его глазах не было сочувствия. Там было только раздражение.
Я посмотрела на свои руки. Сухая, потрескавшаяся кожа от бесконечного мытья всего на свете. Я вспомнила себя год назад — яркую, смелую Диану, которая руководила отделом маркетинга и знала ответы на все вопросы. Где она? Ее съели быт, чувство вины и этот мужчина, который сейчас оценивающе смотрит на мой несвежий халат.
— Знаешь, в чем разница между нами? — я подошла вплотную, чувствуя, как внутри закипает что-то темное и горячее. — Я приняла этот хаос. Я в нем живу. А ты просто гость в этом доме, который жалуется на плохой сервис.
— Ты истеричка, — бросил он и пошел в спальню. — С тобой невозможно разговаривать. Иди поспи, может, мозг на место встанет.
Он ушел, плотно закрыв дверь. А я осталась стоять среди немытых бутылочек. Тишина давила на уши сильнее, чем крик ребенка. И в этой тишине я вдруг отчетливо поняла: он прав. Я действительно не была готова. Но не к ребенку. Я не была готова к тому, что человек, которого я любила, станет моим главным судьей и палачом в самый уязвимый момент моей жизни.
Я посмотрела на кухонный стол. Там лежал мой телефон. Экран вспыхнул уведомлением: «Ваш заказ доставлен». Это были те самые красные туфли на шпильке, которые я заказала неделю назад в приступе какого-то безумного шопоголизма, зная, что мне некуда в них ходить.
Я медленно села на пол прямо на холодную плитку. Слезы наконец-то потекли — злые, соленые, освобождающие. Я не «плохая мама». Я просто человек, у которого кончились батарейки, а подзарядку отобрали и выкинули в мусор.
С того момента что-то внутри переключилось. Я больше не хотела оправдываться.
***
Утро началось не с кофе. Оно началось с того, что сын решил проснуться в шесть утра и проверить на прочность мои барабанные перепонки. Макс даже не шелохнулся. Он мастерски имитировал глубокий обморок, накрывшись подушкой.
Я встала. Механически, как зомби. Поменяла подгузник. Насыпала смесь. Посмотрела в зеркало и не узнала ту женщину, что смотрела на меня в ответ. Бледная тень с лихорадочным блеском в глазах. В голове эхом пульсировало вчерашнее: «Ты никогда не была готова».
Ну что ж, Макс. Пришло время проверить твою готовность.
Я зашла в спальню, подошла к шкафу и достала коробку. Те самые красные шпильки. Они выглядели в нашей заваленной игрушками комнате как инопланетный артефакт. Я натянула джинсы, которые чудом застегнулись, накрасила губы самой яркой помадой и обулась. Черт, я почти забыла, каково это — быть выше ста семидесяти сантиметров и не в кроссовках.
Макс приоткрыл один глаз, когда я с грохотом поставила на его тумбу бутылочку с теплой смесью.
— Ты куда это вырядилась? — прохрипел он, щурясь от света.
— Я ухожу, Макс. Быть готовой.
— В смысле? Куда? Диана, уложи малого, он сейчас расплачется!
— А ты на что? — я улыбнулась так широко и фальшиво, что самой стало страшно. — Ты же у нас эксперт по режиму. Ты знаешь, как «нормальные женщины» все успевают. Вот и покажи мастер-класс. Инструкция на холодильнике. Хотя нет, зачем тебе инструкция? Инстинкт подскажет.
— Диана, это не смешно! У меня сегодня созвон в одиннадцать, потом отчет...
Я уже была в прихожей. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Страх, липкий и противный, шептал: «Вернись, ты же мать, ты не можешь его бросить». Но гнев был сильнее. Гнев был моим топливом.
— Созвон — это прекрасно. Ребенок как раз любит подпевать во время видеосвязи. Телефон я оставляю дома. На кухонном столе. Не ищи меня.
— Ты с ума сошла?! — он выскочил в коридор в одних трусах, взъерошенный и злой. В этот момент он выглядел гораздо менее убедительно, чем вчера ночью. — А если что-то случится?
— Если случится — вызывай 112. Или маму. Она же в поле рожала, помнишь?
Я захлопнула дверь раньше, чем услышала его ответ.
Выйдя из подъезда, я чуть не подвернула ногу. Каблуки и разбитый асфальт нашего двора — плохая комбинация. Но я шла. Спина прямая, взгляд вперед. Люди оборачивались на женщину в ярко-красных туфлях, которая шла по утренней слякоти с таким видом, будто она идет на прием к королеве, а не просто сбегает из собственного дома.
Первым делом я зашла в кофейню. Настоящую. Где пахнет зернами, а не кислым молоком.
— Двойной эспрессо. И самый большой круассан. С шоколадом. Нет, с двойным шоколадом, — сказала я бариста.
Я села у окна. Мимо проходили люди: студенты, офисные работники, пары. И никто, абсолютно никто не знал, что эта женщина в красных туфлях сейчас совершает маленькую революцию. Я смотрела на свои руки без телефона. Это было странное чувство — голая кожа, отсутствие вечного ожидания сообщения или звонка.
Тишина внутри меня начала заполняться.
Час. Два. Три.
Я представляла, что сейчас происходит дома. Как Макс пытается одной рукой держать извивающегося сына, а другой — греть кашу. Как он ищет чистые бодики и не находит их, потому что они в стирке, которую он вчера «не заметил». Как он пытается успокоить ребенка, который признает только мамины руки.
Мне было жалко сына? Да, до боли в груди. Но я знала: он в безопасности. С ним отец. Тот самый человек, который обвинял меня в некомпетентности.
К двенадцати часам я забрела в парк. Села на скамейку и просто смотрела на небо. Господи, когда я в последний раз видела небо, не проверяя при этом, не пойдет ли дождь, чтобы не намочить коляску?
В какой-то момент ко мне подсела женщина. Пожилая, с очень добрыми глазами и крошечной собачкой.
— Красивые туфли, — улыбнулась она. — Но, кажется, они вам немного жмут?
— Жмут, — честно ответила я. — Но это лучшая боль в моей жизни.
— От кого убегаем, милочка? От мужа или от себя?
— От роли, в которую меня засунули и забыли спросить, согласна ли я.
Женщина кивнула, будто я сказала что-то само собой разумеющееся.
— Мы все когда-то убегаем. Главное — помнить дорогу назад, но возвращаться уже другой.
Я просидела в парке до четырех дня. Ноги гудели, помада съелась, но внутри было кристально ясно. Я поняла: моя «неготовность», о которой орал Макс — это не мой провал. Это его неспособность увидеть во мне человека, а не функцию. И если я сейчас вернусь и просто начну снова мыть бутылочки — я исчезну навсегда.
Я встала. Пора было идти домой. Но не для того, чтобы просить прощения. А для того, чтобы выставить счет.
Подъезд встретил меня привычным запахом сырости и жареного лука, но теперь он казался мне декорацией из чужого, старого фильма. Я поднималась по лестнице, и каждый стук моих каблуков отдавался в висках победным маршем. На четвертом этаже я остановилась. Из-за двери нашей квартиры доносился плач. Нет, не плач — завывание раненого зверя. Сын орал так, будто его не кормили с прошлого века.
Я медленно вставила ключ в замок. Повернула. Зашла.
Картина маслом «Приплыли». Прихожая была завалена какими-то тряпками, в воздухе висел густой аромат подгоревшей каши и… детской неожиданности. Макс сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану. На коленях у него извивался красный, как помидор, Димка. На столе стоял открытый ноутбук, из которого доносились бодрые голоса коллег — видимо, тот самый созвон все-таки состоялся.
— Диана? — Макс поднял на меня глаза. В них не было вчерашней спеси. В них была первобытная паника и мольба. — Диана, он не ест. Он не спит. Он обкакался три раза, а подгузники… я не нашел, где новые. Диана, возьми его, пожалуйста.
Он протянул мне ребенка, как тлеющую бомбу. Я не шелохнулась. Я медленно сняла красные туфли, поставила их на полку — ровно и аккуратно — и прошла на кухню.
— Сначала я выпью воды, — спокойно сказала я.
— Ты издеваешься?! — закричал он, пытаясь перекричать ультразвук сына. — Посмотри, что здесь творится! У него, кажется, температура! Или зубы! Я вызвал скорую, они сказали — «ждите». Я чуть с ума не сошел! Где ты была?!
Я выпила стакан воды. Поставила его на стол. Посмотрела на гору грязной посуды, которая за день выросла до размеров Эвереста.
— Я была готова к материнству, Макс. Я гуляла. Пила кофе. Смотрела на небо. Как видишь, мир не рухнул. Рухнул только твой миф о том, что я здесь «ничего не делаю».
Я подошла к нему, забрала сына. Димка, почувствовав мой запах, моментально притих. Схватил меня за пуговицу и издал короткий, всхлипывающий вздох. Тишина, наступившая в комнате, была почти оглушительной.
— Ты… ты просто бросила нас, — прошептал Макс, вытирая пот со лба рукавом дорогой рубашки. Теперь она была безнадежно испорчена пятном от смеси.
— Нет. Я просто показала тебе твой участок работы. Ту часть «семьи», которую ты предпочитал не замечать. Садись, Макс. Нам нужно поговорить.
— Сейчас? Я хочу в душ и…
— СЕЙЧАС, — я припечатала это слово так, что он сел обратно на пол.
Я села напротив него в кресло, укачивая засыпающего сына.
— Слушай меня внимательно. Вчера ты сказал, что я не справляюсь. Что я не создана для этого. Так вот: я справляюсь. Я работаю 24 на 7 без выходных, отпусков и зарплаты. А ты — потребитель. Ты приходишь в чистый дом, ешь горячую еду и считаешь, что твоя роль заканчивается на зарабатывании денег. Но у нас теперь не «я и ты», у нас — семья. И правила игры меняются.
Макс попытался вставить слово, но я вскинула руку.
— Варианта два. Первый — мы разводимся. Прямо завтра. Ты будешь платить алименты, видеть сына по выходным и нанимать няню, потому что я выйду на работу в ту же секунду. Ты узнаешь, сколько стоит «быть готовым» в денежном эквиваленте. Второй вариант — мы остаемся. Но ты берешь декрет.
— Что?! — его глаза округлились. — Какой декрет? Диана, я ведущий менеджер!
— На полгода, Макс. У тебя есть накопления, у меня есть предложение о выходе на полставки с возможностью роста. Ты будешь сидеть здесь. Ты будешь знать, где лежат подгузники. Ты будешь понимать, почему каша пригорает, если ребенок висит на ноге. Ты станешь отцом не по паспорту, а по факту.
— Это безумие…
— Нет, безумие — это то, как мы жили до сегодня. Безумие — это когда один человек выгорает до пепла, а второй его за это попрекает. Выбирай. Я больше не буду «удобной». Я лучше буду одна в этих красных туфлях, чем в домашних тапочках рядом с человеком, который меня не видит.
Макс долго молчал. Он смотрел на свои руки, на заляпанный пол, на спящего сына. В его голове сейчас происходила тектоническая перестройка. Он видел во мне не «мамочку», а женщину, которая готова сжечь мосты, если ее не начнут уважать.
— Полгода? — хрипло спросил он.
— Полгода. И начнем мы прямо сейчас. Иди отмывай кухню. А я пойду в ванную. И если я услышу хоть один упрек — завтра мы идем в ЗАГС.
Он встал. Медленно, тяжело, как глубокий старик. Подошел к раковине и взял губку. Впервые за два года я увидела, как он делает это без моей просьбы.
Я ушла в ванную и закрыла дверь на щеколду. Включила горячую воду. Пар начал заполнять комнату. Я посмотрела в зеркало. Красная помада немного размазалась, глаза блестели от усталости, но это были глаза победителя.
Я поняла одну важную вещь. Границы — это не то, что ты просишь у других. Границы — это то, что ты проводишь сама, даже если для этого приходится наступить кому-то на гордость. Любовь не должна требовать самоотречения. Она должна давать право дышать.
Я больше не боялась быть «не готовой». Потому что к неуважению подготовиться невозможно — его нужно просто пресекать.