Все главы здесь
Глава 58
— Ну как усе прошло? — взволнованно спросила Даша, когда Федор слишком быстро вернулся домой после сватовства.
Он хмуро посмотрел на жену:
— Налей-ка мене, Дашка, — процедил сквозь зубы и тяжело опустился на лавку около стола.
— Феденька… — начала было Дарья.
Но муж так глянул на нее из-под кустистых бровей, что
Дарья мигом кинулась к печи, выставила на стол вареную картошку, из сеней принесла сало, огурцы и самогон.
Федор мрачно поглядел на Дашу, налил себе полный стакан и выпил. Закусывать не стал, лишь обтер род ладонью.
Спустя некоторое время стукнул кулаком по столу, и по хате будто разлился тяжелый дух, предвещающий беду.
Даша закрыла рот ладошкой и бесшумно заплакала.
— Усе! Посватали. Катька нам невестка таперича. Унуков не дождемси. Не будеть она от яво рожать. Не любить.
— Да как жа, Федя? А коль чижолыя будеть?
— Так к бабке Лукерье пойдеть.
— Так нет Лукерьи-то. Ты чевой, запамятовал, Федька, што она с дедом уехамши?
Федор захмелел, мутным взглядом посмотрел на жену:
— Поглядим. Жисть — она усе покажеть нама.
…Через неделю в Кукушкино звучала громкая свадьба. Дом Дарьи и Федора был украшен лентами, столы уставлены угощениями, лавки накрыты яркими половиками, а жители деревни, соседи и родственники собрались, чтобы отметить событие.
Громкий смех, звон посуды, добрая песня и радостные голоса наполняли и улицу тоже.
— Степка-то, Степка, гля! Усеж-таки добилси Катьки!
— Да чевой тама добиватьси-то? Сама она яво у постелю затащила!
— А ты откудава знашь?
— Таки успомни свадьбу Назаровых-то.
— Агась!
— Ить у сех на виду увела.
— Да ты чевой?
— От тебе и товой.
Так шептались бабы у ворот хаты Дарьи.
Степан стоял рядом с Катей, слегка смущенный, но счастливый. Он держал ее за руку, а она, улыбаясь, чувствовала, как тепло его ладони согревает и успокаивает.
В этот день, несмотря на все тревоги, сомнения и препятствия, Лизавета, разнаряженная не хуже невесты, торжествовала.
«Усе я сделала для дочери, усе как надоть. Степан-то, канешна, голь нишеблудна у сравнении с Сенькою. Но ничевой не сделать. Таперича надоть думать, как срок преподнесть. Да ладно! Чрез время объвить Катька, што чижолыя, а потома ужо думать будям. Время есть ишо».
Хата была полна смеха, музыки и веселья. Стар и млад, бабы да мужики — каждый находил в этом празднике свою радость. Кому что. Кому выпить да закусить, другому сплясать да спеть, а кому уйти со свадебки со своей единственной. Лето на носу — пора тяжелой работы и сладкой любви.
Федор курил в сторонке, в голове у него крутились безрадостные мысли. Все плохо! Все! Ну какая жена из Катьки? А если будет как ее мамаша? И деда Тихона на свадьбу не позвали. А ведь путь уже короткий есть. Можно было бы.
«Нет, низя! — оборвал поток своих мыслей Федя и с досадой бросил окурок на землю. — Ежеля деда звать, то и всех остальных надоть. А што ж тада Настя? Как жа ей сказать про Степку? Да усе равно узнат! Эх беда бедовыя!»
Даша думала примерно то же самое, что и муж.
«Как деду в глаза глядеть? Как Насте?»
…Поздней ночью, когда гулянье утихомирилось, молодых уложили в большой светелке — самой просторной в доме. Прежде там гостей сажали да праздники справляли. Окно выходило в сад, за ночь оно слегка запотело, и утренний свет пробивался сквозь мутное стекло мягко, будто боялся разбудить.
Катерина проснулась первой. Лежала тихо, не шевелясь, прислушивалась — к дому, к дыханию мужа рядом, к самой себе. В груди было спокойно. Ни тревоги, ни радости особой — ровно. Так бывает после долгого ожидания, когда дело наконец сделано и все оказалось так, как надо.
Степан спал рядом, повернувшись к ней лицом. Во сне он выглядел моложе — без той напряженной серьезности, что часто сидела в нем днем. Ресницы темные, губы чуть приоткрыты. Катя глядела на него и думала, что он хороший. Не красивый, конечно. Но надежный. Такой, что рядом с ним можно не бояться.
При утреннем свете шрамы выступали резче — рваные, неровные, тянулись от виска к щеке, уходили под подбородок.
Она поморщилась и тут же отвела взгляд, чуть отстранилась.
Отчего-то внутри поднялось странное чувство — смесь ужаса и отвращения. Она старалась не смотреть прямо, глаза блуждали по его плечам, по рукам. Но каждый раз взгляд невольно возвращался к лицу, и тихая дрожь пробегала по спине.
«Ничевой… ничевой…» — шептала себе Катя, стараясь сглотнуть тревогу, но мысль не давала покоя — ни богатства, ни красоты. На одной ласке далеко не уедешь.
Она протянула руку, погладила его по плечу — мягко, почти ласково, словно заранее приучала себя к этому лицу, к этим следам, к этой жизни.
Потом осторожно поправила одеяло, чтобы не разбудить, но он все равно пошевелился, открыл глаза.
— Ужо утро? — спросил хрипловато, будто находясь еще не совсем здесь.
— Ужо, — тихо ответила она и улыбнулась. — Солнышко встало.
Он посмотрел на нее, словно не сразу понял, где находится, потом взгляд его прояснился, и Степа тоже улыбнулся — широко, по-детски.
— Ты — солнышко мое ясные! Жена моя, — сказал просто, будто пробовал слово на вкус.
Катя кивнула. Подалась к нему, позволила обнять себя. Объятие было неловким, осторожным — Степан словно боялся причинить неудобство, боялся сделать лишнее. Это ей нравилось. Она сама прижалась крепче, чтобы он не сомневался.
— Ты не устала от мене? — спросил он вдруг смущенно, вспомнив, что за ночь любил жену трижды. — Мабуть, полежим ишо?
— Полежим, — согласилась она. — Нам куды спешить?
Он понял, что она согласна, и принялся ласкать ее грудь, спускаясь все ниже…
За дверью уже слышались приглушенные шаги, Федор громко кашлял, Дарья гремела посудой. У них и в мыслях не было вести себя потише. Дом жил своей обычной утренней жизнью, словно ничего и не случилось. Будто не спит их сын с молодой женой.
После любви Катерина поднялась первая, быстро и ловко, накинула на рубашку шаль, пригладила волосы. Движения ее были мягкие, услужливые, словно она старалась показать: я хорошая жена, со мной будет ладно. Кивнув Степану, она вышла в горницу.
Он сел на кровати, огляделся. Большая светелка. Сердце сжалось от странного счастья — не от того, что скачет и кричит, а того, что ложится внутрь основательно, как бревно на бревно, когда дом ставят.
«Усе, — подумал он. — Таперича я мужик. Семья у мене. Катька любимая».
Степан вдруг вспомнил, когда он впервые обратил внимание на Катю. Как давно это было! Десять лет назад, а может, и больше.
Они тогда с ребятами в лес пошли за ягодой. Возвращались с полными туесками. А Катя вдруг упала около колодца, и ягода рассыпалась, вмиг смешавшись со слякотью.
Девчушка прислонилась к бревенчатой стене и горько зарыдала. Степка помог подняться и грозно рыкнул на нее:
— Чевой расселаси, дуреха? Ну упала, и чевой реветь?
А она посмотрела на него своими ясными, такими красивыми глазами и сказала:
— Благодарствую тебе, Степа. Да токма мамка мене таперича со свету сживеть. Ей малина нужная. Ждеть она яе.
И успокоившаяся было Катя зарыдала снова.
По деревне ходил слух, что Лизка сечет дочку за малейшую провинность.
И Степан, ни минуты не раздумывая, сунул ей свой туесок.
— Накось — вот.
Дарья в тот вечер ругалась, но не сильно:
— Чевой у лесу делал? Седни один день был для лесу. Завтре ужо бате надо помогать. А мене совсема некада. Без малины осталиси.
А Степка лишь улыбался и думал: «И пущай мене ругат мать. А не яе, не Катьку. Моя поореть да и успокоитси».
Это правда — Даша никогда не била своего сына.
И вот тогда Степка и решил, что женится только на Кате. Всю жизнь он любит ее. И только в прошлом году решился к ней подойти и попросить прогуляться с ним до реки. Она тогда хмыкнула, но не отказала. Потом на свадьбе у Фрола рядом сидели. Степан бледнел, краснел, а Катя во время плясок покрепче прижалась к нему, а после свадьбы увлекла за околицу. Там как раз в полях стоги сена стояли. Вот там и процеловались до утра. Вот тогда-то и стали они женихом и невестой. А потом эта охота. Волк… разодранное лицо…
Степан вышел во двор. Катерина тут же подала ему ковш с водой, рушник. Он поблагодарил, неловко коснувшись ее руки.
— Катя… — сказал он тихо. — Я… я тебе плохова никада ничевой не сделаю. Клянуси.
Она посмотрела на него внимательно, потом кивнула — спокойно, почти равнодушно.
— Знай я, Степа. Я ж потому и пошла за тебе. Добрай ты.
И в этих словах было все: и правда, и расчет, и обещание тихой, ровной жизни.
Татьяна Алимова