Все главы здесь
Глава 57
…А где-то на другом конце деревни Катя лежала, глядя в потолок. Рядом ходила Лиза, шуршала, поправляла что-то, но Катя ее почти не слышала. Внутри было странно пусто и тихо — словно все уже решено, и назад дороги нет.
Катерина лежала и прислушивалась к себе — удивлялась. Ни бурной радости, ни страха. Тихо внутри, ровно. Будто все наконец встало на свои места.
Она сделала то, что должна была сделать. Устроила свою судьбу сама, а не по велению матери. Ей не было стыдно, и жалко себя не было, а про Степана она вообще не думала.
«Жисть — она ить не про жалость, — думала Катя. — Она про то, чтоба у ей не пропасти. А я чуток бы ишо — и пропала».
С Семеном было страшно и грязно, будто ее толкнули в холодную воду. А со Степаном — тепло, надежно. Он смотрел так, будто верил, и эта вера была ей нужна больше, чем любовь. Любовь — дело наживное. А вот защита… дом… батя для ребенка… ласковый и любящий муж для нее.
«Бусов да сережек не будеть, и юбку одну на всю жисть носить», — пробежала тоскливая мысль.
Но Катя тут же ее откинула и улыбнулась в темноте.
«Пущай так. Зато не вонять от Степки, и руки таки ласковы! Ну таперича усе. Таперича я устроена, и ежеля кто-то за это заплатить — так моя жисть и есть плата. Думала у муслине да у сафьяне ходить — а оно вона как вышло!»
…В тот же день Федор шел тяжело, будто каждый шаг по грязи давался через силу. Рядом — брат его, Петр, пониже ростом, сухой, хмурый, с вечной складкой между бровей. Оба молчали, только изредка переглядывались, и в этих взглядах было одно и то же: горечь.
— Эх, Федька… — первым не выдержал Петр, — хлебнеть твой Степка с ентой чулюмой. Чую нутром — хлебнеть.
Федор недобро глянул на брата:
— Сам знай. Девка ента гладкая, красивая, да нутро у ей скользкое как жаба. Не по сердцу она мене.
— И мене, — кивнул Петр. — Помнишь, как он лежал, хворый? Кто рядом с им сидел? А она иде шлендала?
Федор сжал губы:
— Поздно таперича успоминать. И не нама с тобою. Пущай он успоминат. Сказал — жена. Усе, значица. Мужик он ужо. Ломать не буду. Тебе ли, Петро, не знать? Один единый он у нас. Дашка у Бога выпросила. Унуков ишо охота понянькать. А ежеля ево сверну у бараний рог — не видать нама унуков. Уйдеть к Катьке. Лизка, змеюка, супротив усех законов — приметь. А то как жа! Мужик у хате. Она спить и видить, как целыми днями на печи лежать. А чтоба кто-то работал у ей во дворе тем временем.
Петро тяжело вздохнул и похлопал брата по плечу.
Они вышли к Лизаветиному двору. Хата ее стояла чуть на отшибе, окна грязные, двор запущен. Федор глянул — сердце екнуло: что за бабы тут живут? Шлендры. Тьху.
Лиза чуть их углядела в окно, и будто жаром ее обдало.
— Катерина! — заорала она, аж голос сорвался. — Глядь, глядь! Сваты идуть! Сваты, доча! От Степки. Отец евонный и Петро. Ай, Господи милостивый! Услыхал мои молитвы!
Она перекрестилась на образа.
Катя подскочила как ужаленная. В одну секунду сумрак слетел с лица, плечи расправились, глаза загорелись — не от радости даже, а от готовности.
— На стол мечи усе, чевой есть у нас, — засуетилась Лиза. — Хлеб, сало, квас тащи! Быстро! Скатерку… праздничную! Да шевелиси жа ты! Голь будем привечать. Да чевой ишо делать-то?! Раз ты такая дуреха у мене.
Катя молча кивала, делала все как-то неловко, нехотя. Внутри не дрожало, не будоражило. Она знала: все идет, как они с матерью задумали.
Федор постучал в дверь громко — по-мужицки!
— Открывай, мать! Тут ли краса-девица проживат, что сердце забрала у нашева парня?! Мы пришли ить забрать ево сердце, аль яе — да яму отдать. Енто ужо, как решитя вы! — громогласно проговорил Петро.
— Проходитя, гости дорогия! — Лиза уже стояла у дверей, будто ждала сватов всю жизнь. — Ай, чевой жа вы на пороге? Заходитя, милыя, заходитя! Покудава за столом посидитя, отведайтя нашева. А мы покудава поглядим, ить отдать вама сердце Степкино назад аль Катькино яму взамен.
Она кланялась, улыбалась широко, повторяла знакомые с детства слова, но глаза ее бегали — цепкие, оценивающие. Чего принесли, во что одеты, как смотрят.
Катя вышла из светлицы тихо, в чистом платке, глаза опущены, руки сложены. Ни улыбки лишней, ни смущения показного. Поклонилась трижды и снова зашла.
Федор посмотрел на нее, как подобает отцу жениха, — и снова что-то кольнуло. Не девка уже перед ним — баба настоящая. Да когда ж успела — коль только сегодня у них случилось? А может, раньше? Обманывает Степан?
«Мабуть, раньше сладилось да молчал?»
Сели. Петр откашлялся, как водится, начал издалека:
— Мы по делу к тебе, Лизавета, пришли. По важному. Сын у Федора… Степан… — он замялся, — к твоей дочке сердцем прикипел. Да и забыл яво, сердце-то, тута. Так ты ужо скажи дочке своей-то — пущай отдасть.
Лиза всплеснула руками:
— Ай, да нешто ж мы не видали? Ай, да как же не рады! Катерина у мене девка ладная, послушная, хозяйственная! Да пошто ж сердце такова доброва хлопца отдавать? Кать, а Кать? Яво сердце-то отдашь аль свое?
Катя молчала. Только раз подняла глаза — и тут же опустила.
— Свое даю, — прошептала, прикрыла лицо широким рукавом и убежала к себе.
Федор хлопнул ладонью по столу:
— Вот и ладно! Вот и хорошо!
В хате повисла тишина. Лиза перекрестилась — быстро, суетно.
— Слава Тебе, Господи… Дождалиси, Катенька! — и тут же, словно между делом: — Девка она у мене честныя, работящая. За сыном вашим — как за каменной стеной будеть. А он за ею — как за теплаю печью.
Федор слушал Лизку и все сильнее понимал: не верит. Ни одному слову.
— Ну, — сказал Федор, поднимаясь, — коли так, то дело решено. Завтре-послезавтре — как водитси, о свадьбе сговоримси.
Лиза чуть не прослезилась:
— Ай, милые вы мои… шастье-то какоя…
А когда сваты ушли, она закрыла за ними дверь и выдохнула, как после долгого бега.
— Усе, Катя, — сказала тихо. — Таперича точно.
Катя села на лавку, откинулась на стенку, прикрыла глаза.
— Дальша чевой? Куды спрячем енти дни? Со Степкой токма севодни было! А Семен када приезжал?
Лиза отмахнулась от дочери, скривившись:
— Погодь, погодь. Покудава свадебку сыграем, а дальша поглядим.
…А Федор с Петром шли обратно еще мрачнее. Будто не со сватовства, а с погоста. И оставили они там… — вот как раз Степку и оставили…
— Лучша бы яво волки загрызля…
— Ну ты чевой, чевой… гляди, хочь Дашке не скажи такоя.
Федор кивнул:
— Не скажу. Да енто я так… хорошо, што живой. Оно усе равно лучша. Таперича токма молитьси о ем будем.
Он остановился, посмотрел в сторону леса, туда, куда уехала Настя.
— Эх… — сказал тихо. — Быват, Петька. Да мало ль чевой я хотел, аль Дашка? Яму-то Катька люба!
Татьяна Алимова