Виктория посмотрела на мужа так, словно видела его впервые. Он улыбался — обычной своей улыбкой, чуть снисходительной, чуть виноватой. Та самая улыбка, которая всегда появлялась после его "шуток".
— Да ты слишком чувствительная просто. Это же шутка была, — повторил Денис, разводя руками.
Она молчала. В горле стоял ком, руки мелко дрожали, но она не собиралась плакать. Не здесь. Не сейчас. Не при гостях, которые уже переглядывались, делая вид, что ничего не произошло.
А произошло вот что: за столом, в окружении его родственников, свата, золовки и дальних теток, Денис рассказал очередную историю про то, как она "чуть не сожгла кухню, пытаясь приготовить омлет". Все смеялись. Громко. Весело.
— Представляете, я прихожу домой, а она стоит с огнетушителем! — Денис изображал ужас на лице, гости хохотали. — Я говорю: "Вика, ты что, дом решила спалить?" А она мне: "Масло вспыхнуло!" Ну какое масло может вспыхнуть от омлета? Только у неё!
Виктория тогда хотела возразить, что масло действительно загорелось, что она испугалась, что ей было страшно. Но муж уже переводил тему, а его мама уже качала головой: "Девочки сейчас ничего не умеют готовить, всё по кафе да по ресторанам".
Теперь они сидели на кухне вдвоём, потому что она ушла из гостиной. Просто встала и вышла. Тихо. Без слёз. Без сцены.
— Ну что ты обиделась опять? — Денис прислонился к холодильнику, скрестив руки на груди. — У тебя вообще нет чувства юмора, что ли?
Виктория достала телефон. Открыла приложение такси. Руки дрожали сильнее, но она вбила адрес. Машина будет через пять минут.
— Ты чего делаешь? — Денис нахмурился.
— Уезжаю.
— Куда?
— Домой. К маме.
— Ты же не можешь просто уехать! — Он выпрямился, но не приближался. — Тут гости, мои родственники! Что я им скажу?
— Скажи, что я слишком чувствительная, — Виктория надела куртку. — Скажи, что у меня нет чувства юмора. Скажи, что я сбежала от твоих замечательных шуток.
— Вика, ну хватит драматизировать! — Голос повысился. — Я же не со зла! Это просто смешные истории, все так делают!
Она остановилась у двери. Посмотрела на него внимательно. Лицо знакомое до боли. Глаза растерянные, непонимающие. Он действительно не понимал.
— Все так делают? — тихо повторила она. — Рассказывают при всех, какая жена неумеха? Какая она глупая? Как она перепутала сахар с солью? Как она не может параллельно припарковаться? Как она...
— Ну это же правда было! — перебил Денис. — Ты действительно не можешь нормально припарковаться!
Виктория усмехнулась. Невесело. Горько.
— Знаешь, я вспомнила один случай. Позавчера. Ты пришёл домой злой, потому что тебя начальник при всём отделе отчитал за недоделанный отчёт. Ты был в ярости. Говорил, что это унизительно, что так нельзя, что тебя опустили на глазах у коллег.
— При чём тут это?
— При том, что мне ты делаешь то же самое каждую неделю. Только называешь это шутками.
В её телефоне вибрировало уведомление: машина подъехала.
— Вика, стой! — Денис шагнул вперёд, но она уже открыла дверь. — Мы же нормально жили! Ты сама всегда смеялась над моими историями!
Она обернулась.
— Я улыбалась. Это не одно и то же.
Коридор был длинным. Гости в гостиной замолчали, услышав голоса. Чья-то тётя выглянула из-за угла, но Виктория шла мимо, не останавливаясь. Денис следовал за ней по пятам, голос звучал всё громче, растеряннее.
— Ты сейчас устроишь скандал перед всеми! Что люди подумают?
— Пусть подумают, что я слишком чувствительная, — бросила она через плечо, натягивая сумку на плечо.
В прихожей столпились гости. Его мать держалась за сердце, золовка смотрела с плохо скрытым любопытством, свояк переминался с ноги на ногу.
— Виктория, милая, что случилось? — мать Дениса попыталась взять её за руку, но Виктория мягко высвободилась.
— Ничего особенного. Просто у меня нет чувства юмора, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько холода, что женщина отступила.
— Вика, прошу, останься! — Денис схватил её за локоть. — Мы поговорим!
Она посмотрела на его руку. Потом в глаза.
— Отпусти.
Тон был спокойный, но твёрдый. Денис разжал пальцы.
На лестничной площадке было прохладно. Виктория спускалась быстро, не оглядываясь. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, но ноги несли её вниз, прочь от голосов, от недоумевающих взглядов, от всего этого.
У подъезда стояла машина с зажженными фарами. Водитель кивнул ей приветственно, когда она села на заднее сиденье.
— Доброй ночи. На Ленинградскую, правильно?
— Да, — выдохнула Виктория.
Машина тронулась. Она смотрела в окно на мелькающие огни города, и впервые за долгое время почувствовала, что может дышать полной грудью.
Телефон разрывался от звонков. Денис. Ещё раз Денис. Его мать. Снова Денис. Виктория отключила звук.
— Плохой вечер? — осторожно спросил водитель, глядя в зеркало заднего вида.
— Наоборот, — улыбнулась она. — Хороший.
Он не стал больше расспрашивать. Включил тихую музыку, и они ехали молча.
Мама открыла дверь через секунду после звонка, словно ждала. Увидев дочь с сумкой на пороге, не стала задавать вопросов. Просто обняла. Крепко. Долго.
— Заходи. Чай поставлю.
Виктория прошла в квартиру, и это простое действие — снять обувь, повесить куртку на знакомую вешалку, пройти на кухню — показалось невероятно правильным.
Мама поставила перед ней чашку с ромашковым чаем и села напротив.
— Расскажешь?
Виктория рассказала. Про шутки. Про то, как она всегда оправдывала его, говоря себе, что это просто его манера. Про то, как убеждала себя, что нужно быть проще, не принимать близко к сердцу. Про то, как сегодня поняла — хватит.
Мама слушала молча, лишь изредка кивая.
— Знаешь, что самое страшное? — Виктория обхватила чашку ладонями. — Я правда начала думать, что проблема во мне. Что я какая-то неправильная, раз обижаюсь на безобидные шутки.
— Безобидные шутки не ранят, — тихо сказала мама. — И не заставляют оправдываться за свои чувства.
Телефон снова завибрировал. Сообщение от Дениса: "Все гости уехали. Они считают, что ты слишком резко отреагировала. Может, правда зря так нервничаешь?"
Виктория перечитала сообщение дважды. Потом набрала ответ: "Может, правда зря я терпела это три года?"
Ответ не заставил себя ждать: "Ты серьёзно из-за такой ерунды хочешь всё разрушить? Мы же счастливы!"
Она усмехнулась.
— Ты счастлив. А я молчала.
Следующее сообщение она набирала долго, тщательно подбирая слова:
"Денис, я не хочу жить с человеком, который считает, что моя боль — это материал для его историй. Не хочу оправдываться за то, что у меня есть чувства. Не хочу слышать, что я слишком чувствительная, когда мне больно. Мне не смешно. И это не изменится."
Она нажала "отправить" и выключила телефон.
Мама протянула руку через стол и накрыла её ладонь своей.
— Останешься здесь, сколько нужно. Комната твоя никуда не делась.
Виктория кивнула. Слёзы наконец пролились — тихие, облегчающие. Но это были не слёзы слабости. Это были слёзы освобождения.
Утром, когда она проснулась в своей старой комнате, первой мыслью было не сожаление. Не страх. Не желание вернуться и извиниться. Первой мыслью было: "Я поступила правильно".
Телефон она включила только к обеду. Сообщений накопилось больше двадцати. От Дениса, от его матери, от золовки. Даже от свекра. Все писали примерно одно и то же: она переборщила, нужно было потерпеть, все пары ссорятся, все мужчины шутят.
Но одно сообщение выделялось среди остальных. От бывшей одноклассницы, с которой давно не общалась:
"Вика, я слышала, что ты ушла от мужа. Не знаю подробностей, но хочу сказать: я восхищаюсь тобой. Я сама три года терпела такое же. Постоянные шуточки про мой вес, про то, что я плохая хозяйка, что глупая. А когда обижалась, слышала: "Это же юмор, расслабься". Я до сих пор с ним. И завидую твоей смелости".
Виктория прочитала сообщение несколько раз. Потом набрала ответ:
"Это не смелость. Это самоуважение. И ты его заслуживаешь".
Денис позвонил вечером. Голос был усталым, растерянным.
— Ну что, наказала меня достаточно? Может, вернёшься? Я больше не буду шутить при людях, обещаю.
Виктория стояла у окна, смотрела на вечерний город.
— При людях? — переспросила она. — То есть наедине — можно?
— Ну... я не то имел в виду.
— А что ты имел в виду?
Пауза.
— Вика, я не понимаю, чего ты хочешь.
— Я хочу, чтобы ты понял: шутки, которые ранят твою жену, — это не шутки. Это унижение. И если тебе нужно развлекать родственников моим счётом — проблема не в моей чувствительности, а в твоём уважении ко мне.
— Так что теперь, мне вообще молчать всегда?
— Нет. Тебе нужно научиться видеть разницу между шуткой и насмешкой. Между добрым смехом и злым. Но для этого сначала нужно захотеть её увидеть.
— Я не злой! — голос сорвался. — Я просто... я не думал, что тебе настолько неприятно!
— Я говорила тебе. Много раз. Но ты отвечал, что я слишком чувствительная.
Долгая тишина.
— И что теперь? — наконец спросил он.
— Теперь я поживу у мамы. Подумаю. Решу, хочу ли я возвращаться к мужчине, который считает мои чувства несущественными.
И когда подруга спросила, не жалеет ли она, Виктория ответила без раздумий:
— Я жалею только о том, что не ушла раньше.
Потому что чувствительность — это не недостаток. Это способность чувствовать. Любить. Доверять.
И если кто-то использует это против тебя, называя шутками, — проблема точно не в твоей чувствительности.