— Так, стоп. Ты что, издеваешься? — Ксения замерла с телефоном в руке, не веря собственным ушам.
— Я совершенно серьёзно, — Дмитрий даже не поднял глаз от экрана ноутбука. — Отменяй свои посиделки и езжай к маме. Нужно готовить, она гостей позвала на двадцать девятое.
Вот оно. Началось. Ксения медленно опустила телефон на стол, чувствуя, как внутри что-то сжимается в тугой комок. Подруги ждали её уже полчаса в кафе — они встречались раз в три месяца, все работали, у всех дети, графики сводили с невероятным трудом. А он... он сидит и спокойно, как о погоде, говорит ей отменить встречу.
— Дим, ты в курсе, что мы эту встречу планировали ещё в октябре?
— Меня не волнуют твои подруги! Пойдёшь к маме и приготовишь новогодний ужин, она ждёт гостей!
Он произнёс это так обыденно, будто попросил купить хлеба по дороге домой. Ксения почувствовала, как кровь приливает к лицу. Четыре года брака, и она до сих пор не могла привыкнуть к этому тону. К этой уверенности, что она — приложение к его семье, удобная функция «жена», которую можно включать по требованию.
— Дмитрий, — она говорила медленно, стараясь сохранить спокойствие, — твоя мама сидит дома целыми днями. Твоя сестра тоже. Почему я должна бросать свои планы?
Он наконец оторвался от экрана. Посмотрел на неё так, будто она сказала что-то неприлично глупое.
— Потому что ты — невестка. Или ты забыла, как это работает?
«Как это работает». Ксения прикусила губу. Вспомнила, как полгода назад Светлана Ивановна, её свекровь, «случайно» зашла к ним без звонка в восемь утра субботы. Села на кухне, закурила — хотя Ксения просила тысячу раз не курить в квартире — и заявила, что надо бы генеральную уборку устроить. «А то как-то у вас тут... неуютно». Дмитрий тогда промолчал, ушёл в душ, оставив Ксению наедине с этим пассивно-агрессивным кошмаром в халате.
— Знаешь, что меня больше всего поражает? — Ксения встала, взяла сумку. — То, что ты даже не спросил. Ты просто решил за меня.
— Ксюш, не устраивай сцену. Нормальная просьба.
— Это не просьба. Это приказ.
Дмитрий закрыл ноутбук. Встал. Он был выше на голову, и в такие моменты умел использовать это преимущество — нависал, смотрел сверху вниз, и Ксения невольно чувствовала себя маленькой девочкой, которую отчитывают за двойку.
— Слушай, я устал после работы. Мама попросила помочь — я обещал. Ты моя жена, значит, это и твоя обязанность тоже.
— Твоя мама может попросить меня сама.
— Зачем? Я тебе передал.
Ксения засмеялась. Нервно, коротко. Потому что иначе можно было заплакать, а она дала себе слово год назад — больше никаких слёз из-за этого дурдома.
— Хорошо. Я поеду к подругам. Если твоей маме нужна помощь — пусть позвонит мне сама. Или попросит Вику. Твоя сестра, между прочим, живёт там же и ничем не занята.
— Вика устаёт, она с ребёнком сидит.
— Её ребёнку четырнадцать лет! Он в школу сам ходит!
— Не ори на меня.
Но она не орала. Она просто говорила громче обычного, потому что сдерживаться больше не было сил. Потому что каждый раз одно и то же — свекровь со своими намёками, золовка со своим вечным «я же мать-одиночка, мне тяжело», и муж, который во всём этом видит абсолютную норму.
Ксения схватила куртку с вешалки, сунула ноги в ботинки.
— Ты сейчас всё равно поедешь к этим своим? — голос Дмитрия стал холоднее.
— Да. Поеду.
— И что я скажу маме?
— Правду. Что у меня были планы.
Она хлопнула дверью и только в лифте позволила себе выдохнуть. Руки дрожали. На улице было противно — мокрый снег, слякоть под ногами, декабрь в Москве выдался серым и тоскливым. Ксения достала телефон, написала подругам: «Выхожу, буду через двадцать минут».
Телефон завибрировал почти сразу. Дмитрий.
«Ты пожалеешь об этом».
Она засунула телефон обратно в карман, не ответив. Пожалеет. Конечно. Потому что вечером он включит холодное молчание, а завтра Светлана Ивановна позвонит с утра и заведёт свою любимую песню про неблагодарность и про то, как в их время невестки семью уважали.
В маршрутке Ксения смотрела в окно, стараясь не думать. Город мелькал за стеклом — гирлянды, ёлки, рекламные щиты с поздравлениями. Новый год. Все вокруг готовились к празднику, покупали подарки, планировали, где встречать. А она... она думала о том, как в очередной раз стала заложницей чужих ожиданий.
Подруги встретили её объятиями и глинтвейном. Юля, Дашка и Ольга — её спасательный круг в этом безумии. Они знали. Не всё, конечно, но достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов и просто быть рядом.
— Опять твоя свекровь? — Дашка налила ей горячего вина.
Ксения кивнула, делая большой глоток. Пряности и корица обожгли горло — приятно, отрезвляюще.
— Дима сказал, что я должна поехать к ней готовить. На двадцать девятое. Ужин для гостей.
— Погоди, — Ольга нахмурилась. — У них там ещё его сестра живёт же?
— Живёт. Но она, видите ли, устаёт.
— От чего? — Юля скривилась. — Она же не работает.
— Она мать. Это тяжело, — Ксения передразнила интонацию свекрови, и девчонки рассмеялись.
Но смех вышел горьким. Потому что за каждой шуткой стояла реальность, в которую Ксения возвращалась каждый вечер. Маленькая двушка на окраине, которую они снимали, потому что Дмитрий всё откладывал ипотеку — то время не то, то ставки высокие. А у мамы дом большой, зачем спешить? И Ксения работала, вела соцсети для трёх компаний, вкалывала на двух работах, потому что на одну зарплату Димы они не выезжали. А он... он считал, что этого достаточно. Что он добытчик, кормилец, а всё остальное — женские штучки, которыми она должна заниматься с радостью.
— Ксюх, — Дашка накрыла её руку своей ладонью. — Долго ты ещё будешь это терпеть?
Вопрос повис в воздухе. Ксения знала, что подруги хотят услышать. Что она соберётся, уйдёт, скажет этому всему «нет». Но реальность была сложнее. Четыре года вместе. Кредит на машину на двоих. Общая квартплата. И где-то глубоко — надежда, что всё изменится. Что он однажды проснётся и увидит её. Не функцию «жена», а человека.
— Я... не знаю, — тихо ответила она.
Телефон снова завибрировал. Дмитрий опять. Потом ещё раз. И ещё. Ксения перевернула его экраном вниз.
— Выключи звук, — посоветовала Юля. — Сегодня вечер твой. Пусть подождут.
Они проговорили до полуночи. О работе, о планах, о том, как Ольга наконец решилась на развод и теперь живёт у мамы с двумя детьми, но чувствует себя свободной. «Лучше одной, чем вот так», — сказала она, и Ксения знала, что Ольга права.
Домой она вернулась в первом часу ночи. Дмитрий не спал. Сидел на кухне с мрачным лицом.
— Где ты была?
— Я же сказала — с подругами.
— До часу ночи?
Ксения прошла мимо него к чайнику. Налила воды. Включила.
— Дима, мне тридцать два года. Я могу гулять, сколько захочу.
— Моя мама звонила. Четыре раза.
Вот оно. Конечно. Ксения закрыла глаза, досчитала до десяти.
— И что она хотела?
— Спрашивала, почему ты не приехала. Я сказал, что ты была занята. Она обиделась.
— Дмитрий, — Ксения обернулась к нему. — Твоя мама обижается по любому поводу. Если я приеду — скажет, что поздно. Если приготовлю — скажет, что не так. Если не приеду — тоже плохо. Я устала угождать.
— Ты не должна угождать. Ты должна уважать.
— А она меня уважает? — вопрос вырвался сам собой, резкий, как пощёчина.
Дмитрий моргнул. Будто впервые услышал что-то подобное.
— О чём ты?
— О том, что за четыре года она ни разу не спросила, как у меня дела. О том, что она приходит без звонка и делает замечания. О том, что твоя сестра живёт у вашей мамы дармоедкой, но помогать должна я. О том, что... — Ксения запнулась, сглотнула комок в горле. — О том, что я не чувствую себя частью этой семьи. Я чувствую себя прислугой.
Молчание растянулось. Чайник щёлкнул, закипев. Ксения разлила воду по чашкам механически.
— Ты преувеличиваешь, — наконец сказал Дмитрий.
И вот тут что-то внутри Ксении сдвинулось. Не сломалось — нет, скорее встало на место. Она поняла: он не видит проблемы. Он искренне считает, что всё нормально. Что так и должно быть. И никакие разговоры, никакие объяснения не изменят этого.
— Знаешь что? Поезжай к маме сам. Помоги ей с ужином. Вы же семья.
— Ксения...
— Я устала, Дим. Очень. Я пойду спать.
Она взяла свою чашку и ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Села на кровать, обхватив руками горячую керамику. Где-то за стеной слышалось бормотание телевизора у соседей, внизу хлопнула дверь подъезда.
Двадцать третье декабря. Через неделю Новый год. Обычно в это время Ксения уже составляла списки подарков, планировала меню, думала, куда поехать. Но сейчас... сейчас она думала только об одном — сколько ещё она сможет это выносить.
Телефон завибрировал. Сообщение от Светланы Ивановны.
«Ксюша, Дима сказал, что ты не сможешь помочь с ужином. Очень жаль. Я думала, мы уже семья».
Ксения выдохнула. Положила телефон на тумбочку, не ответив. Легла, натянув одеяло до подбородка. За окном падал снег — редкий, мокрый, некрасивый. И где-то в глубине души зарождалась мысль: а что, если в новом году начать всё заново? Не с ними. А с собой.
Утро началось с звонка в дверь. Настойчивого, требовательного — три коротких звонка подряд. Ксения открыла глаза, посмотрела на часы: восемь утра. Суббота. Дмитрия рядом не было.
Звонок повторился. Она натянула халат, прошлёпала к двери босиком. Посмотрела в глазок и похолодела.
Светлана Ивановна. А рядом с ней — Вика, золовка, с каким-то особенно язвительным выражением лица.
Ксения открыла дверь, даже не пытаясь изобразить радость.
— Доброе утро, — сухо бросила она.
— Ну здравствуй, здравствуй, — Светлана Ивановна протиснулась в прихожую, даже не дождавшись приглашения. За ней вплыла Вика — полная, в растянутом свитере, с тяжёлым взглядом. — Дима нам дверь открыл, ушёл куда-то. Мы решили с тобой поговорить.
«Поговорить». От этого слова у Ксении всегда начинался нервный тик. Потому что «поговорить» в исполнении свекрови означало монолог с претензиями, приправленный фразами «я не хочу тебя обидеть, но».
— Проходите, — буркнула Ксения, закрывая дверь.
Они уселись на кухне, словно пришли в гости к старой подруге. Светлана Ивановна достала из сумки пачку сигарет, закурила, не спросив разрешения. Ксения сжала зубы, включая вытяжку.
— Чай будете?
— Давай, — кивнула Вика, разваливаясь на стуле. — И печенья, если есть.
Ксения молча поставила чайник. Достала чашки. В воздухе повисло молчание — тягучее, неприятное, полное невысказанных претензий.
— Ксюша, милая, — начала Светлана Ивановна, стряхивая пепел в блюдце. — Мы с Викой приехали, потому что надо кое-что обсудить. По-взрослому, по-честному.
Ксения поставила перед ними чашки, села напротив. Смотрела в лицо свекрови и видела там это привычное выражение — смесь жалости и превосходства. Будто она, Ксения, маленькая девочка, которую сейчас будут воспитывать.
— Слушаю.
— Ты вчера не приехала, — Вика откусила печенье, жуя с открытым ртом. — Мама просила помочь, а ты забила. Как-то это... некрасиво, что ли.
— У меня были планы.
— Планы, — передразнила Вика. — С подружками побухать важнее, чем семье помочь, да?
Ксения почувствовала, как внутри что-то закипает. Медленно, но верно.
— Я не бухала. Мы встречались раз в три месяца, эту встречу планировали заранее.
— Ну и что? — Светлана Ивановна затушила сигарету, сразу же доставая следующую. — Семья важнее. Или для тебя это пустой звук?
— Светлана Ивановна, — Ксения говорила ровно, стараясь не сорваться. — Вика живёт с вами. Она могла помочь.
— Вика устаёт! — голос свекрови стал резким. — У неё ребёнок!
— Ребёнку четырнадцать лет. Он самостоятельный.
— Откуда тебе знать? — влезла Вика, наливая себе ещё чаю. — У тебя детей нет. Легко рассуждать, когда сама не рожала.
Удар пришёлся точно в цель. Ксения побледнела. Они знали. Конечно, знали. Дмитрий, видимо, рассказал, что она уже два года пыталась забеременеть. Анализы, врачи, нервы. И ничего.
— Это не ваше дело, — холодно ответила она.
— Как не наше? — Светлана Ивановна затянулась, выпуская дым в потолок. — Мы семья. Димка хочет детей. А ты всё карьеру строишь, по подругам мотаешься. Может, пора уже подумать о муже, а? О том, чтобы нормальной женой быть?
— Что значит нормальной? — Ксения встала, подошла к мойке. Руки дрожали, и она сжала их в кулаки, чтобы это не было заметно.
— Да вот так, — Вика откинулась на спинку стула, самодовольно улыбаясь. — Готовить, убираться, мужу угождать. А не вот это вот всё — работа, подруги, тусовки.
— Я работаю, потому что на одну Димину зарплату мы не проживём.
— Ну так может, он бы больше зарабатывал, если бы дома порядок был? — съязвила Светлана Ивановна. — Мужчине нужна поддержка, уют. А ты его измотала своими претензиями.
Ксения обернулась. Посмотрела на них обеих — свекровь с сигаретой, золовка с печеньем во рту. Две женщины, которые не работали годами, жили на чужие деньги и теперь учили её, как быть правильной женой.
— Знаете что? — она говорила тихо, но каждое слово было как плевок. — Вы обе сидите у кого-то на шее. Светлана Ивановна — на пенсию. Вика — на алиментах и маминых деньгах. И вы учите меня жизни?
Лицо свекрови исказилось.
— Как ты смеешь?!
— Я смею, потому что устала молчать. Вы приходите в мой дом без приглашения. Курите здесь, хотя я просила не делать этого. Командуете мной, будто я ваша прислуга. И при этом считаете, что я вам должна.
— Ты должна уважать старших! — Светлана Ивановна вскочила, опрокинув стул. — Я мать твоего мужа!
— И это не даёт вам права относиться ко мне как к мусору.
— К мусору? — Вика тоже поднялась, становясь рядом с матерью. — Да мы тебе лучшего желаем! А ты неблагодарная...
— Выйдите, — Ксения подошла к двери, распахнула её. — Немедленно.
— Что?! — Светлана Ивановна побагровела. — Ты меня выгоняешь?!
— Да. Выгоняю. Это моя квартира, и я имею право решать, кто здесь находится.
— Дима об этом узнает!
— Пусть узнает.
Свекровь схватила сумку, Вика — куртку. Они вылетели в коридор, бросая на ходу проклятия.
— Ты пожалеешь! — прошипела напоследок Светлана Ивановна. — Такие, как ты, всегда остаются одни!
Ксения захлопнула дверь. Прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол. Всё тело тряслось — от страха, от злости, от облегчения.
Она сделала это. Впервые за четыре года она сказала им «нет». И это было страшно. И правильно. Одновременно.
Телефон зазвонил через пять минут. Дмитрий. Ксения сбросила вызов. Он перезвонил снова. И снова.
Она встала с пола, прошла в комнату, достала из шкафа спортивную сумку. Начала складывать вещи — джинсы, свитера, бельё. Руки работали автоматически, а в голове звучала только одна мысль: пора.
Дверь распахнулась через двадцать минут. Дмитрий влетел в квартиру, красный от злости.
— Ты что творишь?! Мать в слезах! Говорит, ты её выгнала!
Ксения не обернулась. Продолжала укладывать вещи в сумку, методично, спокойно.
— Да, выгнала. Они пришли без приглашения и начали меня оскорблять.
— Оскорблять? — он подошёл, выхватил у неё из рук свитер. — Они хотели поговорить!
— Они хотели поставить меня на место. Разница чувствуется.
— Ксения, прекрати паковать вещи. Немедленно.
Она наконец посмотрела на него. Увидела знакомое выражение лица — раздражение, непонимание, уверенность в своей правоте. Четыре года она смотрела на это лицо и надеялась увидеть что-то другое. Нежность. Понимание. Любовь, в конце концов.
— Нет.
— Что — нет?
— Не прекращу. Я уезжаю.
Дмитрий застыл. Моргнул несколько раз, будто не понял слов.
— Ты шутишь.
— Нисколько. Я устала быть удобной. Устала подстраиваться под твою семью. Устала чувствовать себя чужой в собственной жизни.
— Это из-за вчерашнего? — он сел на кровать, потёр лицо руками. — Господи, ну извини, что попросил помочь маме. Я не думал, что ты так отреагируешь.
— Дим, — Ксения присела рядом, но не касаясь его. — Дело не в одной просьбе. Дело в четырёх годах, когда меня не спрашивали, а ставили перед фактом. Когда моё мнение не имело значения. Когда я была просто... довеском к вашей семье.
— Но мы же справлялись.
— Ты справлялся. Мне было плохо.
Он поднял на неё глаза. И в них впервые мелькнуло что-то похожее на растерянность.
— Я не знал.
— Потому что не спрашивал.
Молчание повисло между ними — тяжёлое, наполненное всем тем, что не было сказано за эти годы. Ксения встала, застегнула сумку.
— Я поживу у Дашки. Мне нужно время подумать.
— О чём думать? О разводе? — голос Дмитрия сорвался.
— Может быть. Не знаю пока.
Он вскочил, схватил её за руку.
— Ксюша, подожди. Давай всё обсудим. Нормально, спокойно. Я поговорю с мамой, объясню ей...
— Димочка, — она высвободила руку, мягко, но решительно. — Твоей маме шестьдесят два года. Она не изменится. И ты не изменишься, потому что тебе удобно всё, как есть. А мне неудобно. Мне больно.
— Я могу попробовать...
— Нет. Не можешь. Потому что для тебя это норма. Ты вырос в семье, где мужчина главный, где женщина должна прогибаться, угождать, терпеть. А я не хочу быть такой женщиной.
Ксения взяла сумку, надела куртку. В кармане завибрировал телефон — сообщение от Дашки: «Приезжай, комната готова».
— Если передумаешь — звони, — тихо сказал Дмитрий, стоя посреди комнаты потерянный, будто мальчишка.
Ей стало его жалко. На секунду. Потом она вспомнила вчерашний вечер. Утренний визит свекрови. Бесконечные «ты должна», «ты обязана», «нормальная женщина бы».
— Пока, Дим.
Она закрыла дверь за собой и спустилась по лестнице. На улице было морозно, солнце слепило глаза. Декабрь показывал характер — после вчерашней слякоти всё схватилось ледяной коркой.
В такси Ксения смотрела в окно и думала о том, что сейчас, в эту секунду, она свободна. Страшно свободна. Без мужа, без свекрови, без планов на совместное будущее. Только она, сумка с вещами и неизвестность впереди.
Телефон звонил трижды — Дмитрий, Светлана Ивановна, снова Дмитрий. Ксения отключила звук.
Дашка встретила её у подъезда с чашкой горячего кофе и объятиями.
— Ну что, свободная женщина, — улыбнулась она. — Как ощущения?
Ксения сделала глоток кофе. Подумала. Где-то внутри действительно что-то отпустило — будто сняли тяжёлый рюкзак, который она тащила все эти годы.
— Странно, — призналась она. — И правильно. Одновременно.
— Это нормально. Первое время будет тяжело. Но потом... потом станет легче.
Они поднялись на четвёртый этаж. Маленькая однушка Дашки была уютной, тёплой, пропахшей кофе и лавандой. На диване уже лежали свежие простыни.
— Располагайся. Можешь жить, сколько нужно.
Ксения села на диван, обхватила чашку руками. За окном город готовился к празднику — гирлянды мигали разноцветными огнями, где-то играла музыка. Через неделю Новый год. Обычно в это время она уже была в панике — подарки, еда, планы. А сейчас... сейчас она просто сидела и дышала. Ровно. Спокойно.
— Даш, — она посмотрела на подругу. — Спасибо.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что не спрашиваешь лишнего. За диван.
Дашка села рядом, обняла её за плечи.
— Всё будет хорошо, Ксюх. Правда. Может, не сразу, но будет.
Ксения кивнула. Хотелось верить. Хотелось думать, что она сделала правильный выбор. Что впереди что-то хорошее, светлое, своё.
Телефон завибрировал снова. Сообщение от Дмитрия: «Я люблю тебя. Пожалуйста, вернись».
Ксения прочитала, заблокировала экран. Положила телефон на столик. Любовь. Он говорил о любви. Но любовь — это не слова в сообщении после того, как всё рухнуло. Любовь — это уважение. Это внимание. Это готовность слышать человека рядом, а не использовать его как удобную функцию.
— Не отвечу пока, — сказала она вслух.
— И правильно, — поддержала Дашка. — Пусть подумает. Пусть поймёт, что потерял.
За окном начинался вечер. Декабрьский, холодный, но по-своему красивый. И Ксения вдруг подумала: может, это и есть её настоящий Новый год. Не тот, что по календарю. А тот, что начинается прямо сейчас — с пустой сумкой, чужим диваном и ощущением, что жизнь наконец-то снова принадлежит ей.