Когда Игорь увидел тёщу с чемоданом в дверях, у него дёрнулась щека. Лена это заметила. И ещё она заметила размер чемодана — с таким обычно на море едут недели на две.
Это было двадцать восьмого декабря. Через четыре месяца Лена будет стоять перед выбором: муж или мать. Но тогда она ещё не знала, что слова «погощу немного» могут звучать как приговор.
— Сюрприз, доченька! — Галина Петровна распахнула объятия прямо на пороге. — Решила порадовать вас своим присутствием на праздники.
Лена обняла мать и почувствовала знакомый запах — лавандовые духи и чуть-чуть нафталина от старого пальто. Запах детства.
— Мам, а ты предупредить не могла?
— Так я же сюрприз говорю. Какой сюрприз, если предупреждать заранее? — резонно ответила Галина Петровна и стала расстёгивать сапоги.
Игорь вышел из комнаты с газетой в руках. Увидел тёщу — замер. Лена физически ощутила, как напряглось пространство между ними.
— Галина Петровна, какая неожиданность, — голос мужа был ровным, как свежезалитый бетон. — Проходите.
— Игорёк, ну что ты как неродной! — тёща полезла обниматься. — Двадцать три года женаты, а всё выкаете мне.
Игорь терпеливо принял объятия — Лена видела, как он считает про себя до десяти, — и помог донести чемодан до гостевой комнаты. Чемодан оказался килограммов на двадцать, не меньше. Игорь поставил его и непроизвольно потёр поясницу.
— Мам, ты надолго к нам? — осторожно спросила Лена.
— Погощу немного, — уклончиво ответила Галина Петровна. Она огляделась по комнате, провела пальцем по подоконнику и посмотрела на палец. — Соскучилась по вам. Одной в квартире тоскливо, а тут праздники, веселье.
Лена переглянулась с мужем. Тот сделал неопределённый жест рукой — поднял ладонь и уронил. Что могло означать всё что угодно: и «ладно, переживём», и «ты понимаешь, во что мы вляпались?».
Новый год прошёл нормально. То есть как нормально — Галина Петровна командовала на кухне, давала указания по сервировке стола и три раза переставила вазу с мандаринами.
— По фэн-шуй должна стоять в юго-восточном секторе, — объяснила она. — Для привлечения денежной энергии.
Лена не знала, что мама увлекается фэн-шуй. За тридцать пять лет знакомства это как-то не всплывало.
Игорь весь вечер молчал и улыбался. Лена знала эту его улыбку — видела её много раз. Так он улыбался на корпоративах, когда начальник рассказывал несмешные анекдоты. Так улыбался на родительских собраниях, когда классная руководительница объясняла, почему нужно сдать ещё денег на шторы. Улыбка терпения. Улыбка человека, который точно знает, когда это закончится.
Вот только сейчас он не знал.
Второго января Лена попробовала аккуратно выяснить планы мамы.
— Мам, тебе билеты обратные нужно заказать? Я могу помочь через интернет. На сайте РЖД сейчас скидки на плацкарт.
— Да успеется, — Галина Петровна отмахнулась, не отрываясь от телевизора. — Каникулы же ещё. Что я, домой поеду в пустую квартиру сидеть?
— А как же кот твой? Василий небось скучает.
— Соседка Валя присматривает. Я ей ключ оставила. Она его даже лучше меня кормит — балует консервами.
Игорь в этот момент проходил мимо с чашкой кофе. Услышал про кота — поперхнулся. Лена похлопала его по спине.
— Что такое? — не поняла Галина Петровна.
— Ничего, горячий просто.
К десятому января стало понятно, что Галина Петровна уезжать не собирается. Она распаковала чемодан полностью — не спеша, основательно, как человек, который никуда не торопится. Разложила вещи в шкафу гостевой комнаты. Развесила платья по плечикам. Расставила баночки с кремами на тумбочке. И повесила на стену икону, которую привезла с собой.
— Мам, а зачем тебе столько одежды? — не выдержала Лена, когда заглянула в комнату и увидела аккуратные стопки белья на полках. Летние блузки. Зимние кофты. Демисезонный кардиган. — Ты же на праздники приехала.
— Ну а как же. Вдруг похолодает или потеплеет. Надо быть готовой ко всему, — философски ответила мама. — Я ведь не девочка, чтобы по магазинам бегать.
Игорь к тому времени уже ходил на работу с видом человека, который нашёл убежище. А возвращался как можно позже.
— Ты чего задерживаешься каждый день? — спросила Лена однажды вечером, когда муж вернулся в десятом часу. — Раньше в семь дома был.
— Работы много, — коротко ответил он, не глядя в глаза.
— В январе-то? После праздников? У вас же январь всегда мёртвый сезон.
Игорь посмотрел на неё долгим взглядом. В этом взгляде было всё: и усталость, и раздражение, и немой вопрос «ты правда не понимаешь?». Но вслух он ничего не сказал.
Галина Петровна была женщина деятельная. В шестьдесят семь лет она сохранила энергию, которой позавидовали бы иные тридцатилетние. Вставала в шесть утра, делала зарядку по видео из интернета, потом готовила кашу на всю семью (хотя никто её не просил) и к восьми уже планировала «полезные дела на день».
Проблема была в том, что эти полезные дела касались чужого быта.
Началось с мелочей. Сначала она переставила баночки со специями на кухне — по алфавиту, от аниса до шафрана. Потом поменяла местами полотенца в ванной: «Махровые должны висеть ближе к двери, чтобы гости видели». Затем передвинула кресло в гостиной.
— Мам, зачем ты кресло переставила? — удивилась Лена. — Оно же двадцать лет там стояло.
— Вот именно, двадцать лет. Пора уже что-то менять в жизни, — назидательно ответила Галина Петровна. Она стояла посреди комнаты, уперев руки в бока, с видом полководца, осматривающего поле боя. — Застой в обстановке ведёт к застою в голове, это научно доказано.
— Кем доказано?
— В передаче показывали. Там профессор рассказывал. С бородой такой, умный.
Игорь вечером обнаружил, что его любимое кресло — потёртое, продавленное под его спину, идеально подходящее для чтения — стоит теперь у батареи, где сидеть жарко и неудобно.
— Лен, почему кресло не на месте?
— Мама переставила.
— А обратно можно?
Лена вздохнула. Она знала этот вопрос. И знала, какой ответ хочет услышать муж. Но дать его не могла.
— Игорь, ну не будем же мы из-за кресла скандалить. Она погостит и уедет.
— Когда?
— Что когда?
— Когда уедет?
— Ну скоро, наверное. Не знаю.
Игорь посмотрел на жену. Потом на кресло у батареи. Потом на закрытую дверь гостевой комнаты, из-за которой доносились звуки телевизора. Покачал головой и молча ушёл на кухню.
В феврале Галина Петровна развернулась по-настоящему. Она начала готовить. Не то чтобы Лена плохо готовила — за двадцать три года брака Игорь ни разу не жаловался, — просто мама считала иначе.
— Доченька, ты капусту неправильно режешь.
— Мам, я тридцать лет так режу, — Лена не оторвала глаз от разделочной доски.
— Вот тридцать лет и режешь неправильно. Надо соломкой, а ты кубиками. Соломка лучше просаливается, это любой повар знает.
Лена молча продолжила резать кубиками. Это была её кухня. Её капуста. Её способ.
Галина Петровна вздохнула — глубоко, страдальчески, как человек, который несёт крест непонимания. Подошла, мягко отобрала нож и стала резать соломкой, приговаривая:
— Меня ещё моя мама учила, царствие ей небесное. А я тебя учила-учила, да видно плохо учила. Столько лет потратила, а ты всё равно по-своему.
Игорь в этот момент стоял в коридоре и слушал. Лена видела его отражение в стеклянной дверце шкафа — видела, как он беззвучно открывает и закрывает рот, будто хочет что-то сказать. Потом он быстро оделся и вышел. В магазин. За хлебом. Хотя хлеб в доме был — Лена утром покупала.
Вернулся через два часа. С одним батоном.
— Ты где был? — тихо спросила Лена.
— В парке сидел. На скамейке.
— В феврале? Там же минус десять.
— Зато тихо.
Лена хотела возразить, но промолчала. Она понимала мужа. Последние недели она сама иногда пряталась в ванной, включала воду и просто стояла, глядя в зеркало, пять-десять минут. Просто чтобы побыть одной.
К середине февраля Галина Петровна освоилась окончательно. Она уже не спрашивала разрешения — просто делала. Это была её черта: если что-то можно улучшить, надо улучшить немедленно, не тратя время на согласования.
Однажды Лена пришла с работы и не узнала спальню.
Шторы. Мама поменяла шторы.
Вместо тёмно-синих, которые они с Игорем выбирали вместе десять лет назад — специально ездили в «Икею» на другой конец города, — висели какие-то бежевые с коричневыми цветами. Типично бабушкинские. Галина Петровна привезла их с собой, из своей квартиры.
— Мам, зачем ты наши шторы сняла?
— Они пыльные были, дочка. Я их постирать хотела, а они и расползлись в руках — старые совсем. А мои чистые, свежие. И цвет приятнее, к обоям подходит.
— Но мне те нравились.
— Доченька, вкус надо развивать. Эти гораздо элегантнее. Классический стиль, между прочим. Не эти ваши современные однотонные.
Игорь вечером молча постоял у окна, разглядывая новые шторы. Провёл пальцем по ткани. Потом посмотрел на жену. В его глазах было что-то новое — не просто усталость, а тупая безнадёжность.
— Лен, это наша спальня.
— Я знаю.
— И что, теперь тёща будет решать, какие у нас шторы?
— Игорь, она же хотела как лучше...
— Хотела как лучше, а получилось как всегда, — он усмехнулся, процитировав классику, и ушёл на кухню.
На кухне Галина Петровна мыла посуду и громко комментировала передачу по телевизору. Звук был включён на полную — она жаловалась, что плохо слышит, хотя на самом деле просто не хотела пропустить ни слова.
— Вот глупая баба, ничего в жизни не понимает, — говорила она, обращаясь то ли к тарелкам, то ли к героине сериала. — Мужу надо было сразу сказать, что к чему, а она молчит, терпит. Терпеть — это глупость. Надо действовать!
Игорь открыл холодильник, достал йогурт и молча вышел. Даже не посмотрел в сторону тёщи.
В марте Галина Петровна начала давать советы. Много советов. По любому поводу и без повода.
— Игорёк, ты неправильно галстук завязываешь.
Игорь застыл перед зеркалом в прихожей. Он опаздывал на работу.
— Галина Петровна, я так всю жизнь завязываю.
— Вот и неправильно. Узел должен быть симметричный, а у тебя кривой. На правую сторону заваливается.
— Меня устраивает.
— Тебя-то устраивает, а людям смотреть неприятно. Я вот смотрю и вижу. Покойный муж мой, Толя, всегда идеально завязывал. Я тебя научу, это недолго.
Игорь отступил на шаг, когда тёща потянулась к его галстуку.
— Спасибо, не надо.
— Ну как хочешь. Ходи как чучело, — Галина Петровна поджала губы и ушла на кухню, бросив через плечо: — Потом не жалуйся, что на работе не продвигают. По одёжке встречают, между прочим.
Игорь постоял ещё минуту, глядя на своё отражение. Потом развязал галстук, снял его и положил в карман. Пошёл на работу без галстука — впервые за пятнадцать лет.
Вечером Лена нашла мужа на балконе. Он курил — хотя бросил три года назад.
— Игорь?
— Купил по дороге домой. Не удержался.
— Мам, она не со зла. Просто характер такой, понимаешь? Она всю жизнь так.
— Я понимаю, Лен. — Он затянулся, выпустил дым в морозный воздух. — Но она уже три месяца здесь живёт. Три месяца. Это много.
— Ну и что ты предлагаешь?
— Поговори с ней. Может, пора уже домой? К коту, к соседкам, к её собственной жизни.
— Я не могу так с мамой.
— А со мной, значит, можно?
Лена не нашлась что ответить. Они простояли молча ещё минут пять, пока не замёрзли.
Галина Петровна болела редко, но когда болела — делала это основательно, со вкусом, так чтобы все вокруг прониклись серьёзностью момента. В середине марта она слегла с простудой.
— Леночка, мне плохо. Принеси чай с лимоном. И мёд не забудь, липовый, не цветочный.
— Мам, я только с работы пришла. Дай хоть переодеться.
— Я понимаю, доченька, но мне правда плохо. И градусник принеси. И плед из шкафа — тот, клетчатый. Мне зябко.
Лена принесла чай, градусник и плед. Температура оказалась тридцать семь и два.
— Вот видишь, температура. Меня нельзя оставлять одну в таком состоянии, — Галина Петровна откинулась на подушки с видом умирающей. — Хорошо, что я у вас, а не дома одна. Представляешь, что было бы?
— Мам, это несерьёзная температура. Обычная простуда.
— Для молодых несерьёзная, а в моём возрасте любая болезнь может дать осложнения. На сердце, на почки, на всё. Ты хочешь, чтобы у меня осложнения были? Чтобы я в больницу попала?
Лена не хотела. Она взяла на работе отгул. Потом ещё один. Сидела рядом с мамой, приносила чай, слушала жалобы и воспоминания о том, как Галина Петровна в молодости перенесла грипп на ногах и потом полгода восстанавливалась.
Мама выздоровела на четвёртый день. Но ещё неделю изображала слабость.
— Доченька, мне ещё надо окрепнуть. Нельзя сразу после болезни в дорогу пускаться. Врачи говорят — минимум две недели покоя.
— Какие врачи, мам?
— По телевизору рассказывали. В той передаче про здоровье, утренней. Умные люди, между прочим, с дипломами.
Игорь к тому времени уже почти не разговаривал с тёщей. Здоровался утром. Прощался вечером. И всё. Как с соседкой в лифте — вежливо и отстранённо.
Лена чувствовала себя канатоходцем над пропастью. С одной стороны — мама. Родной человек, который её вырастил, воспитал, не спал ночами, когда она болела в детстве. Который после смерти отца семь лет назад остался один в пустой квартире с котом и телевизором. С другой стороны — муж. Человек, с которым она прожила больше двух десятилетий. С которым вырастила детей — сын теперь в другом городе, дочь замужем. С которым планировала состариться.
Обижать не хотелось никого. Но пространство сжималось.
— Мам, а ты не скучаешь по дому? — попробовала она однажды зайти с другой стороны.
— Скучаю, конечно. Но тут с вами хорошо. Живое общение, не то что телевизор. И Василий у Вали под присмотром, она говорит, он даже поправился на полкило.
— Может, ему тебя не хватает? Ты же его с котёнка растила.
— Котам хозяева не очень-то нужны, это не собаки. Главное — чтобы кормили и лоток чистили. Валя справляется.
— А соседки твои? Ты же с ними в домино играла по четвергам. Двадцать лет традиции.
— Подождут соседки. Никуда не денутся. Сами, небось, рады, что я не отвлекаю.
Лена вздохнула. Аргументы заканчивались.
В конце марта случился первый серьёзный конфликт. Галина Петровна решила навести порядок в шкафу с инструментами. Том самом шкафу, который двадцать три года считался неприкосновенной территорией Игоря. Его крепостью. Его маленьким королевством.
— Там такой бардак был, просто ужас, — объясняла она за ужином, накладывая себе пюре. — Всё раскидано, перемешано, ничего не найдёшь. Я часа три потратила, зато теперь красота. Всё рассортировала: гвозди к гвоздям, шурупы к шурупам, отвёртки по размеру, молотки отдельно.
Игорь медленно положил вилку. Лена видела, как побелели костяшки его пальцев.
— Галина Петровна, — голос его был спокоен, слишком спокоен, — это был мой шкаф. Мой личный.
— Ой, подумаешь, личный. В семье всё общее. Правильно, Лена?
Лена молчала. Она не знала, что сказать. Согласиться с мамой — предать мужа. Возразить — обидеть мать.
— Вот видишь, и дочка согласна, — сделала вывод Галина Петровна. — Молчание — знак согласия, как говорится.
— Я не согласна, мам. Я просто молчу. Это разные вещи.
— Ну-ну, — Галина Петровна поджала губы. — Пойду передачу посмотрю. А то от вашего недовольства аппетит пропадает.
Когда она вышла, Игорь повернулся к жене. В его глазах было что-то, чего Лена никогда не видела за двадцать три года брака. Не злость — злость она знала. Не обида — обиду тоже. Это было отчаяние.
— Лен, мне нужно с тобой серьёзно поговорить.
— Давай не сегодня. Я устала.
— А когда? Завтра? Через неделю? Через месяц? Через полгода?
— Игорь, я понимаю, что тебе тяжело.
— Ты не понимаешь. — Он встал, отошёл к окну. — Ты думаешь, что понимаешь, но на самом деле нет. Я прихожу домой и чувствую себя гостем в собственной квартире. В квартире, за которую мы двадцать лет ипотеку платили. Твоя мама решает, где стоять мебели, какие висеть шторы, как должен быть устроен мой шкаф с инструментами. Она критикует всё, что я делаю. Мой галстук. Мою работу. Мой способ есть. Мою манеру разговаривать.
— Она не критикует, она советует. Она так заботу проявляет.
— Это одно и то же, Лен. Просто под разными названиями.
Апрель начался с молчания. Тяжёлого, вязкого молчания, которое заполняло квартиру как туман. Игорь почти не бывал дома по выходным — находил какие-то дела у друзей, на даче у родителей, в гараже знакомого.
— Ты куда опять? — спрашивала Лена в субботу утром.
— К Сашке. Надо помочь с забором.
— Какой забор в апреле? Земля ещё мёрзлая.
— Подготовительные работы. Доски посмотреть, план составить.
Лена знала, что никакого забора нет. И Игорь знал, что она знает. Но они оба делали вид, что верят в эту ложь. Так было проще.
Галина Петровна тем временем продолжала хозяйничать. Переставила посуду в кухонных шкафах — теперь Лена каждый раз искала нужную кастрюлю по пятнадцать минут. Выбросила старые журналы Игоря — он их двадцать лет собирал, «Наука и жизнь» с семидесятых годов, наследство от деда. И заказала новый коврик в ванную — ярко-розовый с цветочками.
— Мам, это были журналы Игоря, — сказала Лена, когда увидела пустую полку в коридоре. Полку, которая двадцать лет была заставлена аккуратными стопками.
— Макулатура была, а не журналы. Пыль собирали столько лет. Мужикам лишь бы хлам копить, это я ещё по покойному мужу знаю.
— Это не хлам. Это была коллекция. От деда ему досталась.
— Доченька, я лучше знаю, что хлам, а что нет. Вот твой отец, царствие ему небесное, тоже любил всякую ерунду собирать. Марки, монеты, открытки. И что в итоге? Потом я неделю разгребала после него. Выкинула всё на помойку. Ничего ценного, один хлам.
Лена представила лицо Игоря, когда он узнает о журналах. Представила — и ей стало страшно.
Разговор случился в середине апреля. Игорь пришёл с работы раньше обычного — в три часа дня. Лена удивилась: он никогда не уходил раньше шести.
— Ты почему так рано?
— Отпросился. Нам надо поговорить.
Они подождали, пока тёща уйдёт в свою комнату смотреть очередной сериал про несчастную любовь. Игорь закрыл дверь на кухню — впервые за всё время.
— Лен, я больше так не могу.
— Что случилось?
— Ничего нового не случилось. Всё то же самое, что и вчера, и позавчера, и месяц назад. Просто я дошёл до точки. До той точки, после которой либо что-то меняется, либо я сломаюсь.
— Игорь, потерпи ещё немного. Она же не навсегда.
— Правда? А мне кажется, что уже навсегда. Почти четыре месяца, Лен. Это не «погостить». Это — жить.
— Ну и что ты предлагаешь?
Игорь помолчал. Потёр лицо руками. Когда он поднял глаза, в них была решимость.
— Я предлагаю сделать выбор.
— Какой выбор?
— Либо она уезжает, либо я ухожу.
Лена посмотрела на мужа. Он не шутил. В его глазах не было ни капли сомнения.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Я не могу больше жить в этой ситуации. Каждый день прихожу домой как на минное поле. Не знаю, что она ещё переставит, выбросит или раскритикует. Это не жизнь, Лен. Это выживание.
— Но это моя мама.
— Я знаю. И я не прошу тебя от неё отказываться. Я прошу, чтобы она вернулась к себе домой. Туда, где её квартира, её кот и её соседки. Туда, где её жизнь.
— Ты понимаешь, что ставишь меня перед невозможным выбором?
— А ты понимаешь, что уже почти четыре месяца ставишь меня перед невозможной ситуацией?
Ночью Лена не спала. Лежала на спине, смотрела в потолок и думала. Рядом тихо дышал Игорь — или делал вид, что спит.
Мама приехала под Новый год. С чемоданом, в котором была упакована целая жизнь. Сказала «погощу немного» — и осталась на четыре месяца. За это время она полностью переустроила их дом на свой лад. Переставила мебель. Поменяла шторы. Рассортировала инструменты. Выбросила дедовские журналы. Критиковала всё и всех, давала советы по любому поводу и командовала на кухне.
Игорь всё это время терпел. Молчал. Уходил из дома, чтобы не взорваться. Курил на балконе, хотя бросил три года назад. И теперь поставил ультиматум.
Лена понимала его. Если честно, она и сама устала. Мама, которую она любила всем сердцем, в гостях вела себя совсем не так, как дома. Там она была хозяйкой в своём пространстве. Здесь она тоже стала хозяйкой — только пространство было чужое. И она этого не замечала.
Под утро Лена приняла решение. Тяжёлое. Болезненное. Но единственно правильное.
Галина Петровна сидела в гостиной и смотрела утреннее шоу, когда дочь вошла и выключила телевизор.
— Лена, ты что? Там про здоровье рассказывали, важное.
— Мам, нам надо поговорить.
— Ну говори, только телевизор включи.
— Нет. Сначала поговорим.
Галина Петровна удивлённо подняла брови. Такой тон она слышала от дочери в последний раз лет двадцать назад — когда та объявила, что выходит замуж за Игоря.
— Ну хорошо, говори.
Лена села напротив. Взяла маму за руки. Посмотрела ей в глаза.
— Мам, тебе пора домой.
Пауза. Длинная, как вечность.
— Что значит «пора»?
— Значит, ты у нас уже почти четыре месяца. Это много. Ты приехала погостить, а получилось, что осталась жить.
— И что, я вам мешаю?
Лена сглотнула. Это были самые трудные слова в её жизни.
— Да, мам. Мешаешь.
Галина Петровна открыла рот, потом закрыла. На глазах выступили слёзы — настоящие, не показные.
— Я столько делаю для вас. Готовлю, убираю, порядок навожу. И это называется «мешаю»?
— Мам, ты переставила всю мебель. Поменяла шторы в нашей спальне — без спроса. Выбросила журналы Игоря, которые ему от деда достались. Критикуешь его каждый день — галстук не так, ест не так, ходит не так. Это не помощь. Это... — Лена запнулась, подбирая слова, — это захват территории. Ты ведёшь себя так, будто это твой дом. А это наш дом, мам. Наш с Игорем.
— Я хотела как лучше. — Голос Галины Петровны дрогнул. — Я думала, вам приятно будет.
— Я знаю, что ты хотела как лучше. Но лучше не получилось. Получилось, что мой муж чувствует себя чужим в собственном доме. И я тоже, если честно.
Галина Петровна вытерла глаза ладонью.
— Вот значит как. Родная дочь выгоняет мать.
— Я не выгоняю. Я прошу вернуться домой. Это разные вещи, мам.
— Для меня одинаковые.
Лена крепче сжала мамины руки.
— Мам, я люблю тебя. Очень. Ты мой самый близкий человек после Игоря и детей. Но мне нужна моя семья. Моя собственная. Понимаешь? Мы с Игорем двадцать три года вместе. Я не хочу это потерять из-за... из-за штор и журналов.
— А я, значит, не семья?
— Семья. Но другая. Ты — моя мама, и ты всегда ею останешься. Но мой муж, мой дом, моя жизнь — это тоже важно. И это нельзя совмещать в одной квартире. Не получается.
Галина Петровна долго молчала. Потом тихо сказала:
— Я думала, вам хорошо со мной. Думала, помогаю.
— Нам было хорошо первую неделю. Потом стало тяжело. А сейчас уже просто невыносимо. Мне тяжело это говорить, но ты должна знать правду.
— Могла бы раньше сказать. — В голосе мамы была обида, но уже не такая острая.
— Не могла. Не хотела обидеть. Думала, само рассосётся.
— А сейчас, значит, хочешь обидеть?
— Сейчас у меня нет выбора, мам. Либо я обижу тебя, либо потеряю мужа.
Сборы заняли два дня. Галина Петровна собирала вещи демонстративно медленно, вздыхая и бросая на дочь укоризненные взгляды. Лена делала вид, что не замечает.
— Шторы заберёшь? — спросила она, когда мама упаковывала последнюю сумку.
— Забирай себе. Подарок. — Голос был сухой.
— Спасибо, но мы повесим обратно свои.
Галина Петровна поджала губы.
— Как хотите. Моя забота вам не нужна — значит, и шторы не нужны.
— Мам, не надо так.
— А как надо? Радоваться, что меня выставляют?
Игорь в сборах не участвовал. Ушёл на работу и вернулся только вечером, когда тёща уже ждала такси в аэропорт. Вошёл, увидел пустую гостевую комнату — и впервые за несколько месяцев расправил плечи.
— Уехала?
— Уехала.
— Как прошло?
— Тяжело. Она обиделась. Плакала в такси.
— Позвонит через неделю, вот увидишь.
— Думаешь?
— Уверен. Она же тебя любит. Просто по-своему.
Игорь оказался прав. Ровно через неделю телефон зазвонил.
— Леночка, доченька, — голос мамы был уже не обиженный, а скорее примирительный. С ноткой осторожности, которой раньше не было. — Как вы там?
— Нормально, мам. А ты как?
— Скучаю. Квартира пустая, тихо. Василий ко мне привыкает заново — шипит, как на чужую. Хотя Валя его разбаловала, приходится перевоспитывать.
— Ну вот видишь, дела есть.
— Есть, да. Слушай, я тут подумала... Можно я приеду на майские? Погощу немного?
Лена замерла. Сердце ёкнуло. Но она уже знала, что должна сказать.
— Можно. На три дня.
Пауза. Длинная.
— На три?
— На три, мам. Этого достаточно.
— Раньше ты так не говорила. — В голосе не было обиды, только удивление.
— Раньше многое было по-другому.
Ещё одна пауза. Потом — вздох.
— Ну ладно. На три так на три. Буду первого мая, уеду третьего. Устроит?
— Устроит.
— Тогда до встречи, доченька. Я... я всё равно люблю тебя. Ты же знаешь.
— Знаю, мам. Я тебя тоже. До встречи.
Лена положила трубку. Игорь смотрел на неё с кухни, вопросительно подняв брови.
— На три дня?
— На три.
— Молодец.
Лена не чувствовала себя молодцом. Она чувствовала себя человеком, который сделал что-то правильное — но при этом болезненное. Как хирург, который отрезает поражённую ткань, зная, что без этого не выжить.
Мама обиделась. И эта обида никуда не делась за неделю. Просто скучала она сильнее, чем обижалась. А может, поняла что-то. Впервые за долгие годы.
Игорь подошёл, обнял жену. Они стояли посреди кухни — молча, просто держась друг за друга.
— Спасибо, — сказал он тихо.
— За что?
— За то, что выбрала меня.
— Я выбрала нас. Это разное.
Он кивнул. Поцеловал её в макушку.
В гостиной снова стояло кресло на своём месте — у торшера, где всегда было удобно читать. Шторы в спальне висели прежние, тёмно-синие, из «Икеи». Инструменты в шкафу были разложены привычным творческим беспорядком, в котором Игорь находил всё за секунды.
Квартира снова стала их домом.
А чемодан в гостевой комнате будет ждать маму на майские. На три дня. Не больше.
Любить маму и не давать ей разрушать свою жизнь — оказалось возможно. Сложно, больно, но возможно. И это был, пожалуй, самый важный урок, который Лена выучила за сорок пять лет.