Ночью я не спала. Сидела за компьютером, работала над проектом для Никиты. Это был мой якорь, моя связь с нормальным миром, где ценят твой труд и не пытаются уничтожить твою личность. Вдруг пришло сообщение от него.
«Алиса, всё в порядке? Вы сегодня странно выглядели на созвоне. Если что — я в двух часах езды на машине. Могу помочь, если нужно убежище на пару дней».
Я смотрела на эти строки. Искреннее предложение помощи от почти незнакомого человека. После лет, проведённых среди токсичности, это казалось чудом. Я хотела написать «спасибо, но нет». Но пальцы вывели другое: «Спасибо. Пока справляемся. Но если будет совсем жарко — я знаю, к кому обратиться».
«Держитесь. Вы — боец».
Я улыбнулась в темноте. Боец. Да, пожалуй. Я и правда стала бойцом.
На следующее утро к нам пришла инспектор опеки, Елена Викторовна. Галина Степановна, бледная, но причесанная и одетая, встретила её с подчёркнутой холодной вежливостью. Дмитрий тоже присутствовал.
Инспектор осмотрела комнату Сони, нашу комнату, кухню, санузел. Задавала вопросы о распорядке дня, питании, успеваемости в школе. Соня, подготовленная, отвечала чётко. Про лекарство, про угрозы, она, по моей просьбе, рассказывала только если спрашивали напрямую. Инспектор спрашивала.
Выслушав Соню, она повернулась к Галине Степановне.
— Объясните ваши действия с успокоительным.
— Я хотела помочь! — начала та, и голос её задрожал от подобранной обиды. — Ребёнок нервный, истеричный. Мать не справляется. Я, как бабушка…
— Без ведома и согласия матери? — строго перебила инспектор.
— Ну, я же не яд! Травки!
— Травки, которые могут вызвать аллергическую реакцию, вялость, сонливость, и противопоказаны детям без назначения врача. Вы не медик. Вы не имели права.
Галина Степановна замолчала, губы её побелели.
— Вы понимаете, — продолжила инспектор, — что при таких обстоятельствах я не могу считать совместное проживание с вами полностью безопасным для ребёнка? Я буду рекомендовать суду определить порядок пользования жилым помещением, исключающий ваши контакты с внучкой без присутствия матери. И поставлю вас на учёт как семью в социально опасном положении.
Это прозвучало как приговор. «Учёт». «Социально опасное положение». Для Галины Степовны, выросшей в системе, где эти слова были клеймом, это было хуже любой ругани.
— Я… я больше не буду, — выдавила она.
— Ваши слова теперь ничего не значат, — холодно сказала я. — Только действия. И контроль со стороны опеки.
Инспектор ушла, пообещав прислать официальное заключение. После её ухода в квартире воцарилась тягостная тишина. Дмитрий молча ушёл. Галина Степановна заперлась у себя.
Я сидела в своей комнате, обняв Соню, и смотрела на экран компьютера. На нём горело окно с черновиком письма в управляющую компанию с запросом о перерасчёте коммунальных платежей и выделении лицевых счетов. Следующий шаг. Потом — официальное требование к Дмитрию о пересчёте алиментов. Потом — возможно, иск о порядке пользования жилым помещением.
Оружие из тишины было извлечено на свет. Оно работало. Оно защищало. И я наконец-то поняла самую главную истину: сила — не в крике и не в угрозах. Сила — в спокойной уверенности, в знании закона, в железной последовательности. Сила — в умении превращать свою боль не в слёзы, а в аргументы. В документы. В доказательства.
Она тронула моего ребёнка. И этим разбудила во мне не истеричку, не жертву. Она разбудила Богиню-Мстительницу. Тихую, холодную, неумолимую. Ту, для которой закон и справедливость были уже не абстрактными понятиями, а инструментами возмездия.
Война продолжалась. Но инициатива теперь была на моей стороне. И я не собиралась её упускать. Ни на секунду.
---
Тишина, наступившая после визита опеки, была обманчивой и тягучей, как кисель. Галина Степановна заперлась в своей комнате, изредка выходя на кухню — бледная, поджавшая губы, с взглядом, устремлённым куда-то в пустоту. Она не смотрела на меня, не разговаривала. Её гордыня была сломлена, но не уничтожена. Я чувствовала это кожей — такое молчание было опаснее крика. Это было молчание раненого зверя, вылизывающего раны и вынашивающего план мести.
Дмитрий исчез на несколько дней, а потом прислал сухое сообщение: «Буду в субботу, нужно поговорить». Я не ответила. Мне нечего было с ним обсуждать. Его роль в этой войне была исчерпана — он был всего лишь слабым эхом голоса своей матери.
Моя жизнь, однако, не стояла на паузе. Наоборот, она обрела лихорадочный, целеустремлённый ритм. Я превратилась в командира небольшого, но эффективного штаба, где была и стратегом, и исполнителем, и снабженцем.
Первым делом я отправила в управляющую компанию заказное письмо с уведомлением. В нём, ссылаясь на Жилищный кодекс, я потребовала произвести перерасчёт коммунальных платежей за последние три года с учётом того, что я оплачивала ровно половину, без документального основания, и просила выделить отдельные лицевые счета на моё имя и имя дочери для дальнейшей оплаты. Это был тонкий юридический манёвр. Формально, не имея отдельного договора, я не могла претендовать на свой счёт. Но само требование создавало официальный прецедент, документировало спор и лишало Галину Степановну возможности бесконтрольно выставлять мне счета. Через неделю пришёл вежливый отказ, но с предложением «урегулировать вопрос в договорном порядке с собственником». Я приложила этот отказ к папке. Ещё один документ для суда, подтверждающий, что я пыталась всё урегулировать цивилизованно.
Вторым фронтом стал Дмитрий. С помощью Марины я составила заявление в мировой суд о пересчёте размера алиментов. Раньше они составляли смешные 25% от его официальной, «серой» зарплаты. Теперь я требовала установить твёрдую денежную сумму, исходя из реальных потребностей ребёнка: школа, кружки, лечение у психолога, одежда, питание. Приложила чеки, квитанции, расчёт прожиточного минимума. Заявление отправила по почте. Дмитрий, узнав, взбесился. Посыпались гневные звонки. Я не брала трубку. Он писал: «Ты совсем обнаглела! Я тебе покажу!». Я сохраняла каждое сообщение. Пусть угрожает. Чем больше — тем лучше для меня.
Наш с Соней угол превращался в неприступную цитадель. Я купила небольшой холодильник и поставила его у себя в комнате. Теперь наши продукты были под замком. Купила электрический чайник и плитку — чтобы не ходить на кухню лишний раз. Соня помогала мне с азартом — для неё это была игра в партизан, в сопротивление.
— Мама, мы как шпионы! — шептала она, помогая прятать печенье в потайную коробку под кроватью.
— Да, солнышко. Шпионы, которые защищают свою базу.
Я также сменила замок в нашей комнате на более надёжный, с броненакладкой. Ключ был только у меня и запасной — у Марины. Галина Степановна заметила это сразу. Однажды, когда я выходила в ванную, она стояла в коридоре и смотрела на новую блестящую личину замка.
— Боишься, что украду? — ядовито спросила она.
— Боюсь, что войдёте без спроса и снова что-нибудь испортите, — парировала я, не останавливаясь. — Или подложите. Меры предосторожности.
Она ничего не ответила. Но на следующий день произошла первая открытая диверсия.
Я вернулась с прогулки с Соней и обнаружила, что в нашей комнате нет света. Лампочки в люстре и настольной лампе были вывернуты. Аккуратно, без повреждений. Я проверила автоматы в щитке — всё было включено. Это была её работа. Чистый, мелкий пакостный акт, призванный вывести меня из себя.
Я не вышла из себя. Я спустилась в магазин, купила не просто лампочки, а современные светодиодные панели с автономными аккумуляторами. Установила их. Теперь, даже если она выкрутит все лампочки в квартире, у нас будет свет. А вечером я отправила Галине Степановне СМС (всё общение теперь только в письменной форме, по совету Марины): «Уважаемая Галина Степановна. Прошу воздержаться от проникновения в мою комнату и порчи моего имущества (лампочки). В случае повторения буду вынуждена обратиться в полицию с заявлением о краже и порче имущества. Копия сообщения и фото факта у меня сохранены».
Ответа не последовало. Но лампочки больше не пропадали.
Моя главная сила была в информации. Я продолжала вести дневник. Каждый вечер записывала: «День 14. Тишина. Г.С. избегает контактов. Вечером слышала, как она плачет в своей комнате. Дмитрий не звонил». Я фиксировала всё: её подавленное состояние, мои действия, состояние Сони. Это был хронический стресс, но теперь управляемый. Я контролировала процесс.
Соня ходила к психологу раз в неделю. Специалист, молодая женщина по имени Виктория, работала с ней мягко, через игру. После третьего сеанса она попросила поговорить со мной наедине.
— София делает большие успехи, — сказала Виктория. — Но у неё сформировался стойкий негативный образ «бабушки-злодейки». В её картине мира это почти сказочный персонаж. С одной стороны, это защитный механизм. С другой — может создать проблемы в будущем, с восприятием других пожилых людей, авторитетов.
— А как с этим работать? — спросила я, чувству familiar укол тревоги.
— Нужно постепенно смещать фокус. Не «бабушка плохая», а «поступки бабушки были неправильными, вредными». И самое главное — давать ей ощущение безопасности и контроля. То, что вы делаете — укрепляете границы, — это правильно. Она видит, что мама защищает, что есть правила, которые нельзя нарушать. Это основа. Продолжайте.
Я продолжала. Каждый вечер мы с Соней обсуждали не то, какую пакость придумала бабушка, а наши планы на будущее. Мы рисовали дом мечты. Я специально зарегистрировалась на сайте новостроек и мы вместе, как две девочки, выбирали планировки, обсуждали, где будет её комната, где — моя мастерская.
— А бабушке комнату будем выбирать? — как-то спросила Соня.
— Нет, милая. В нашем новом доме будет только мы с тобой. И кот.
— И бабушка не придёт к нам в гости?
— Не придёт. Потому что гости приходят по приглашению. А мы её приглашать не будем.
Жестко? Да. Но я не собиралась выращивать в дочери ложное всепрощение. Прощение должно быть заслуженным. А её бабушка ничего для этого не сделала.
Никита из заказчика постепенно превращался в друга и союзника. Он не лез с расспросами, но всегда был на связи. Как-то раз, когда у меня сгорел дедлайн из-за очередного нервного срыва (Галина Степановна ночью включила на полную громкость телевизор, и Соня, испугавшись, не могла уснуть до утра), я написала ему с отчаянием: «Не успеваю. Всё пропало». Он ответил через минуту: «Ничего не пропало. Перенесём срок. Сколько нужно? Не трави себя. Ты справишься».
Эти простые слова стали для меня кислородной маской. Кто-то верил в меня. Не как в жертву, а как в профессионала, в человека, который просто попал в беду.
Он иногда присылал смешные мемы про дизайнеров. Иногда — музыку, которую, как писал, «слушает, когда туго». Однажды прислал фото с видом из окна своего офиса на закат с подписью: «Смотри, какая красота бывает. И это — вне твоей квартиры. Помни об этом».
Я помнила.
Галина Степановна, оправившись от первого шока, перешла от пассивной агрессии к активной. Её атаки стали отчаянными, почти иррациональными.
Она отключила интернет на весь дом. Позвонила провайдеру, представившись мной, и сказала, что переезжает. Я обнаружила это, когда у меня в разгар работы пропал сигнал. Проверила роутер — модем молчал. Я позвонила в техподдержку. Мне подтвердили: «Абонент Игнатьева Алиса отключила услугу сегодня утром».
— Это была не я, — сказала я. — Это был несанкционированный доступ к моему личному кабинету. Я требую восстановить услугу и сменить пароли. Иначе обращаюсь в полицию по факту мошенничества.
Мне восстановили интернет через три часа. Но я поняла, что это только начало. Я купила сим-карту с большим объёмом трафика и настроила телефон как точку доступа. Мой рабочий интернет теперь не зависел от её капризов.
Следующей была вода. Вернее, её отсутствие. В один «прекрасный» день, когда я собралась помыть голову, из крана пошёл ржавый поток, а потом вода иссякла вовсе. Галина Степановна заявила, что это проблемы с трубами во всём доме и «ничего нельзя сделать». Однако, выйдя в подъезд, я встретила соседку, у которой вода была. Проблема была локальной. Я вызвала сантехника из управляющей компании. Он обнаружил, что вентиль на входе в квартиру, который находился в туалете, был перекрыт. Причём не до конца, а так, чтобы вода сочилась по капле, создавая видимость неисправности.
Я сфотографировала перекрытый вентиль, позвонила Галине Степановне (она была у себя в комнате) и сказала громко, чтобы слышал сантехник:
— Галина Степановна, сантехник говорит, что кто-то специально перекрыл воду в квартире. Это вредительство. Я сейчас пишу заявление в полицию. Может, вы что-то знаете?
Из-за двери послышалось шарканье. Она вышла, бледная.
— Что за ерунда? Я ничего не знаю. Может, сам сломалось.
— Вентиль не ломается, его поворачивают, — сухо заметил сантехник, открывая воду. — Всё работает.
После этого случая я установила на вентиль небольшую пластиковую заглушку с номерным пломбиром. Купила в строительном магазине. Теперь, чтобы перекрыть воду, нужно было сорвать пломбу. И это было бы уже явным криминалом.
Каждая её атака теперь не только не достигала цели, но и оборачивалась против неё же, пополняя мою коллекцию доказательств и укрепляя мои позиции как разумной, законопослушной стороны, подвергающейся преследованию.
Кульминацией «бытовой войны» стал инцидент с дверью. В пятницу вечером, когда мы с Соней вернулись из кино (я впервые за год решилась вывести её на сеанс мультфильмов), мы не смогли открыть дверь в квартиру своим ключом. Замок не поворачивался. Галина Степановна его поменяла.
Я не стала звонить в дверь и требовать впустить. Я спокойно спустилась к соседям снизу, милой пенсионерке Тамаре Ивановне, которая в курсе наших перипетий (стены в хрущёвках тонкие).
— Тамара Ивановна, можно у вас переждать часок? У меня небольшая проблема с дверью.
— Конечно, Алисонька, заходи. Сонечка, иди, я тебе пряничков дам.
Пока Соня ела пряники, я позвонила Марине, потом — в службу экстренной замены замков. Через сорок минут приехал мастер. Вместе с ним и с двумя понятыми из числа соседей (я уговорила Тамару Ивановну и её сына, который зашёл в гости), мы поднялись к нашей двери. Мастер осмотрел замок.
— Меняли недавно. Врезной, простенький. Менять будем?
— Меняйте. На такой же, но с моим ключом. И установите, пожалуйста, дополнительную защёлку изнутри, которую нельзя открыть снаружи ключом.
Пока мастер работал, дверь изнутри открылась. На пороге стояла Галина Степовна. Она была в халате, лицо искажено злобой.
— Это что такое? Кто вам разрешил взламывать мою дверь?
— Я не взламываю, — спокойно сказала я. — Меняю аварийный замок, который кто-то установил без моего ведома, лишив меня и моего несовершеннолетнего ребёнка доступа к жилью. Это самоуправство. Мастер, продолжайте, пожалуйста.
— Я вызову полицию! — закричала она.
— Не надо, — сказал сын Тамары Ивановны, здоровый детина лет тридцати. — Мы уже вызвали. И участкового. Пусть разбираются.
Она замерла, глядя на маленькую толпу на площадке: мастер, двое соседей, я с Соней за спиной. В её глазах мелькнуло осознание полного поражения. Она отступила в квартиру, хлопнув дверью своей комнаты.
Новый замок был установлен. Я вручила мастеру деньги, получила три ключа. Один оставила себе, один отдала на хранение Тамаре Ивановне («на всякий пожарный»), третий спрятала в потайной карман сумки. Теперь Галина Степановна была заперта в своей же крепости вместе с нами. Но инициатива полностью перешла ко мне.
Участковый Артём Сергеевич приехал через час. Выслушал обе стороны. Галина Степовна рыдала, говорила, что боялась, что я её убью ночью, поэтому поменяла замок. Я молча протянула ему распечатанные скриншоты её СМС с угрозами за последний месяц и фото с перекрытым вентилем.
— Видите ли, гражданка Игнатьева, — сказал участковый устало, — ваши страхи — это одно. А вот лишать доступа к жильему помещению мать с ребёнком — это самоуправство, статья 19.1 КоАП. Штраф. Или исправительные работы. И если вы ещё раз попытаетесь что-то подобное, будет возбуждено уголовное дело по статье «Самоуправство» уже УК. Вы меня поняли?
Она поняла. Она молча кивнула, слезы текли по её щекам, но это были слёзы бессилия, а не раскаяния.
После этого случая в квартире установилось хрупкое, зыбкое перемирие. Галина Степановна словно сдулась. Она почти не выходила из комнаты, готовила себе отдельно, мылась, когда мы не были в ванной. Мы существовали в параллельных мирах, разделённые не только стенами, но и пропастью взаимной ненависти и страха.
Но моё контрнаступление на этом не закончилось. Самым важным шагом стала подготовка к суду. Не к тому, чтобы нас выселили, а к тому, чтобы юридически закрепить наш статус и обезопасить Соню.
С помощью Марины я составила исковое заявление «Об определении порядка пользования жилым помещением». Суть: мы не претендуем на собственность, но требуем, чтобы суд установил чёткие правила. Комната Сони и моя комната — в нашем безраздельном пользовании. Кухня, ванная, туалет — в общем, но с графиком, исключающим контакты. И — ключевой пункт — запрет Галине Степановне на любые контакты с Софией без моего присутствия или присутствия назначенного мной лица (психолога, например).
Подача такого иска была рискованным шагом — суд мог отказать. Но Марина была уверена: с нашим пакетом документов, с заключением опеки, с материалами из полиции — шансы хорошие. А сам факт подачи иска оказывал колоссальное давление на свекровь. Это означало публичный скандал, вынос семейного грязного белья на всеобщее обозрение. Для человека, который всю жизнь дорожил «репутацией», это было страшнее любого штрафа.
В день, когда иск был готов к отправке, я устроила небольшой семейный совет. Пригласила в кафе Марину (она снова приехала) и… Никиту. Он сам предложил помощь, когда узнал, что нужен «моральный тыл и трезвый взгляд со стороны».
За чашкой кофе мы обсуждали последние детали.
— Ты готова к тому, что в суде она будет выставлять себя жертвой? — спросила Марина. — Слезы, гипертония, «я бедная старушка, а она — жестокая мачеха».
— Готова, — кивнула я. — У меня есть видео, где она в здравом уме и твёрдой памяти угрожает ребёнку. Есть аудио, где она злобно шипит. Есть заключение психолога о состоянии Сони. Пусть попробует.
— А бывший муж? Он будет на её стороне.
— Тем лучше. Чем более единодушны они в своей ненависти ко мне, тем очевиднее для суда будет картина травли.
Никита молча слушал, потом сказал:
— Мне, как человеку со стороны, вот что кажется важным. Ты не просишь у суда ничего лишнего. Ты просишь безопасности и чётких правил. Это разумно. Это убедит любого адекватного человека.
Его поддержка, спокойная и мужская, была мне очень нужна. Марина заметила наши взгляды и чуть улыбнулась в свою чашку, но ничего не сказала.
Продолжение здесь:
Порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Первая часть здесь:
Друзья, мы рады, что вы с нами! С наступающим!)
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)