Дождь стучал по стеклу балкона монотонным перебором, словно отсчитывал секунды моего заточения. Я сидела на краю детской кровати, гладя спящую Соню по волосам. Её дыхание было неровным — прерывистым, как у птички, попавшей в силки. Даже во сне её брови были слегка сведены, а кулачки сжаты. Семь лет. Семь лет моей девочке, и она уже научилась спать так, будто ждёт нападения.
Из гостиной доносился мерный, раздражающий звук — звякание спицами. Галина Степановна вязала. Всегда вязала. Этот звук сопровождал каждый наш вечер последние три года — с того дня, как развелась с Дмитрием и осталась в этой проклятой трёхкомнатной клетке.
«Клетка» — это не просто метафора. Квартира принадлежала Галине Степановне. Куплена ею ещё в начале девяностых, когда она, молодая вдова, «выбила» её через профсоюз. Не наша с Димой, не общая. Её. И этот факт висел в воздухе каждой комнаты, пропитывал обои, мебель, даже воздух. Факт, которым она дышала, как кислородом.
— Алиса, ты ещё не легла? — голос из гостиной был ровным, но в нём всегда была стальная нить — вопрос, который не вопрос, а напоминание о правилах. Правилах её дома.
— Нет, ещё работаю, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Работаешь, — повторила она, и в повторе слышалась лёгкая, ядовитая усмешка. — Сидишь за своим компьютером. Дело-то непыльное. А ужин посуда помыта? Завтрак Соне приготовила?
«Приготовила, Галина Степановна. И ужин помыла. И полы сегодня протёрла. И ваши цветы полила. И ваше бельё погладила». Эти слова вертелись у меня на языке жгучим комом. Но я их не произносила. Никогда не произносила. Просто молча кивала, если она была рядом, или тихо отвечала: «Да, всё сделала».
Правило номер один в её доме: не пререкаться. Правило номер два: благодарить. За крышу над головой. За то, что «не вышвырнула на улицу с ребёнком». За то, что позволяла платить лишь половину коммуналки и «символическую аренду» в пять тысяч — сумму, которую она сама назначила, сказав: «Чтобы не на шее сидела, а чувствовала ответственность».
Я вышла из Сониной комнаты, прикрыв дверь. В коридоре пахло лавровым листом и старыми книгами — вечный, неизменный запах этого дома. Я прошла в свою комнату — бывшую гостевую, девять квадратов, куда после развода переехали мой узкий диван, рабочий стол и два картонных архива с моими вещами. Всё остальное — мебель, техника, даже постельное белье — было «галининым». Я спала на её диване, хранила одежду в её шифоньере, смотрела в её зеркало.
Компьютер гудел, монитор светился холодным светом — открыт файл с макетом сайта для очередного заказчика. Графический дизайн. Моя работа, моя специальность, моё спасение и одновременно — предмет её презрения. «Сидит, пиксели двигает, — как-то сказала она Дмитрию при мне. — Настоящая работа — это когда с людьми, с деньгами. А это… девчачье развлечение».
Я села, надела наушники, включила белый шум, чтобы заглушить ненавистное кликанье спиц. Но оно всё равно пробивалось — сквозь музыку, сквозь концентрацию. Как её присутствие.
Три года. Тысяча девяносто пять дней такой жизни. После развода у меня не было вариантов. Моих родителей давно нет в живых. Собственных сбережений — копейки, ушедшие на адвоката. Съёмная квартира в нашем городе с ребёнком и работой на фрилансе, требующей стабильного интернета и тишины, была неподъёмной. Полторы-две моих зарплаты уходило бы только на аренду. Здесь же… здесь я была в ловушке, но ловушка эта имела крышу, относительную тишину и интернет, который я оплачивала отдельно.
И была Соня. Для Сони это был единственный знакомый дом. Её комната, её игрушки, её двор. Вырвать её отсюда, обречь на жизнь в чужом, тесном съемном гнезде, где я буду ещё больше работать, чтобы сводить концы с концами, и видеть её ещё меньше… Я не могла. Не тогда. Я решила терпеть. Копить. Медленно, по песчинке, собирать деньги на первоначальный взнос хоть на какую-то студию. Мой план был прост: выжить. Выстоять. Для Сони.
Но Галина Степановна, казалось, чувствовала этот план кожей. И делала всё, чтобы сорвать его. Её методы были отточены годами практики на покорном сыне и бессловесном муже.
Метод первый: финансовый контроль.
Каждое первое число я клала на кухонный стол конверт с деньгами: половина квитанций ЖКХ (она приносила их распечатанными, с жёлтым маркером, где была выделена «моя» часть) и пять тысяч «за аренду». Она никогда не брала конверт сразу. Он мог лежать день, два. Потом она забирала его, не глядя, со словами: «Спасибо. Хоть какая-то помощь». Как будто я не платила за право дышать её воздухом, а делала ей одолжение. Когда я получила крупный заказ и купила Соне новый зимний комбинезон, её комментарий был: «Надо было старый поносить. Деньги-то не лишние. На аренду бы лучше отложила». Аренда в её устах звучала как выкуп.
Метод второй: тотальный надзор за ребёнком.
Соня была её «внучкой», а значит, предметом гордости и одновременно — полем для критики. «Слишком худющая, недокармливаешь». «Слишком много читает, глаза посадит». «Платье ей коротковато, выглядит неопрятно». Каждый приём пищи, каждая прогулка, каждый урок — всё было под микроскопом. Она могла войти в комнату к спящей Соне и поправить ей одеяло «как надо». Могла без спроса убрать игрушки, которые считала «неправильными». Однажды выбросила потрёпанного плюшевого зайца, с которым Соня не расставалась с двух лет — «рассадник бактерий». Я тогда впервые повысила голос. И получила в ответ ледяную тираду о том, как я неблагодарная, как она заботится о здоровье ребёнка, а я сопротивляюсь. Зайца мы нашли в мусорном баке у подъезда. Соня неделю не разговаривала с бабушкой. А Галина Степановна сделала выводы — теперь она действовала тоньше.
Метод третий: подкоп под мою работу.
«Алиса, пока ты «работаешь», сходи в аптеку, мне давление». «Алиса, интернет опять глючит, разберись». «Не стучи так громко по клавиатуре, я отдыхаю». Моё рабочее время не существовало для неё. Декадлины сгорали, потому что мне приходилось срочно ехать за «нужным» ей лекарством в другую часть города или часами объяснять по телефону с техподдержкой, почему «интернет плохой». Я покупала мощный роутер, прятала его в своей комнате. Она «случайно» выдернула вилку, когда убиралась. «Ой, извини, помешал провод».
Метод четвёртый, самый изощрённый: газлайтинг.
«Тебе показалось». «Я так не говорила». «Ты всё неправильно поняла, я же хотела как лучше». «У тебя, наверное, от этой компьютерной работы нервы расшатались». После каждого конфликта, после каждой её колкости я оставалась с ощущением, что, возможно, и правда сошла с ума. Что я слишком остро всё воспринимаю. Что она, в самом деле, просто заботливая пожилая женщина, а я — неблагодарная истеричка.
И сквозь всё это — Дмитрий. Бывший муж. Сын. Его визиты были редки и похожи на инспекции. Он приходил, целовал Соню в макушку, спрашивал у меня односложно «как дела», а потом уходил с мамой на кухню, где они полчаса о чём-то говорили вполголоса. Иногда он потом делал мне «замечания»: «Мама говорит, ты Соне поздно спать укладываешь». «Мама переживает, что ты мало зарабатываешь». Он был её глашатаем, её удлинённой рукой. Алименты он платил — ровно ту смешную сумму, которую установил суд, не глядя на мои реальные расходы. Когда я однажды попыталась поговорить о помощи с дополнительными кружками для Сони, он отрезал: «У мамы живешь, ешь её хлеб, какие ещё кружки? Копи на своё жильё, тогда и поговорим».
Я копила. Откладывала каждую лишнюю тысячу. На отдельном, тайном от всех счете. Это была моя мантра, моя молитва: «Скоро. Скоро накопим и уедем. Надо терпеть ради Сони».
Но Соня… Соня таяла на глазах. Из жизнерадостной, болтливой девочки она превращалась в тихую, пугливую мышку. Она боялась громких звуков, вздрагивала, когда бабушка повышала голос (а повышала она его редко, предпочитая ледяной тон, который был страшнее крика). Она начала грызть ногти. На родительском собрании в школе учительница осторожно спросила, всё ли у нас дома в порядке — Соня на уроке рисования нарисовала большой чёрный дом с маленьким окошком, из которого выглядывало испуганное личико.
— Всё хорошо, — сказала я тогда учительнице, чувствуя, как горит лицо от стыда. — Просто период такой.
Период. Который длился три года.
В тот вечер, после разговора с учительницей, я решила устроить маленький праздник. Купила торт, свечи. «Просто так, чтобы порадовать себя», — сказала я Соне. Её глаза загорелись на секунду.
Галина Степановна зашла на кухню, когда я зажигала свечи.
— Что это? — спросила она, окидывая стол оценивающим взглядом.
— Просто решили… отметить, что у нас всё хорошо, — вымучила я улыбку.
— Торт магазинный? — она взяла коробку, посмотрела на ценник. — Ох, Алиса. Деньги-то считать надо. Этими бы деньгами… — она не договорила, но смысл был ясен: «Этими бы деньгами ты лучше заплатила мне за аренду».
— Бабушка, это мой любимый, «Прага»! — робко вставила Соня.
— Сахарная вата, — отрезала Галина Степановна. — Зубы испортишь. Ладно, раз купили — ешьте. Только крошек не насорите.
Она ушла. Мы с Соней ели торт почти молча. Он был горьким на вкус, несмотря на всю сладость.
— Мам, — тихо спросила Соня, когда я укладывала её спать. — Мы когда-нибудь уедем отсюда? В свой дом?
— Обязательно, солнышко, — прошептала я, целуя её в лоб. — Очень скоро. Я обещаю.
— А бабушка с нами не поедет?
— Нет, милая. Только мы с тобой.
Она обняла меня крепко, так крепко, будто боялась, что я её сейчас оставлю.
— Я хочу, чтобы ты перестала плакать по ночам, мама.
Я замерла. Я думала, она спит. Думала, что тихо, в подушку, в темноте…
— Я не плачу, — солгала я, гладя её по спине. — Это тебе снится.
— Не снится, — упрямо прошептала она. — Я слышу. Мне страшно.
В ту ночь я не плакала. Я лежала и смотрела в потолок, а внутри меня росло что-то твёрдое, холодное и очень тяжёлое. Как камень. Терпение — не бездонный колодец. У него есть дно. И я чувствовала, как моё дно медленно, но верно приближается.
На следующее утро случился инцидент. Небольшой. Пустяковый. Но он стал той спичкой, что была поднесена к давно тлеющему фитилю.
Я спешила. У меня был дедлайн к полудню, а Соню нужно было отвести в школу. На кухне, разливая чай, я неловко двинулась и задела чашку Галины Степановны. Та упала на пол, разбившись вдребезги. Не простая чашка. Фарфоровая, с позолотой, «из сервиза, который мне мама передала».
Наступила тишина. Соня замерла у двери, глаза её стали огромными от страха. Я застыла, глядя на осколки.
— Ой, Галина Степановна, простите, я нечаянно… — начала я, чувствуя, как дрожит голос.
Она медленно поднялась со своего стула. Подошла. Не смотрела на осколки. Смотрела на меня.
— Нечаянно, — повторила она. Голос был тихим, ровным, и от этого ещё страшнее. — Всё у тебя нечаянно, Алиса. Живёшь нечаянно. Ребёнка воспитываешь нечаянно. Работу делаешь нечаянно.
— Я… я куплю такую же, — пробормотала я.
— Такую же? — она иронично подняла бровь. — Это антиквариат. Ему нет цены. Как и моему терпению.
Она сделала паузу, давая словам впитаться. Соня прижалась ко мне, спрятав лицо в моей кофте.
— Я устала, Алиса. Устала от этой бесполезной суеты. От твоего вечного сидения в комнате. От шума. От беспорядка. — Она выдохнула, будто принимая тяжёлое, но необходимое решение. — Моё терпение лопнуло. Я не обязана содержать вас здесь. Вы — взрослая женщина. Найди своё жильё. Через месяц я хочу, чтобы эта квартира была свободна. Я подам на выселение. По закону. У меня есть право. Это моя собственность.
Мир сузился до точки. Звук дождя, дыхание Сони, моё собственное сердцебиение — всё слилось в один оглушительный гул. Месяц. Тридцать дней. У меня не было денег даже на аренду залога. Мой тайный счёт… там была лишь пятая часть от нужной суммы. Мой дедлайн, моя работа… всё рушилось в одно мгновение.
— Галина Степановна, — я услышала, как мой голос звучит издалека, чужим, предательски слабым. — Куда мы пойдём? У меня…
— Это не мои проблемы, — холодно отрезала она. — Ты три года решала свои проблемы за мой счёт. Хватит. Месяц. Первого числа следующего месяца я меняю замки. Если ваши вещи будут здесь — выброшу на лестничную клетку. Всё ясно?
Она развернулась и вышла из кухни. Её шаги отдавались в тишине, как удары молота. Соня тихо заплакала.
Я стояла среди осколков дорогого фарфора, обнимая свою дочь, и чувствовала, как дно моего терпения, до которого я только что почти докоснулась, проваливается в какую-то тёмную, ледяную бездну. Не было страха. Было пустое, звенящее отчаяние. И где-то очень глубоко, под толщей льда, начало шевелиться что-то новое. Ещё не ярость. Ещё не сила. Предвестие. Тень от пламени, которое только-только вырвалось наружу.
Месяц.
Красная цифра замигала в мозгу, как таймер на бомбе.
Фитиль догорел.
---
Слово «месяц» звенело в ушах, как набат. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Песочные часы, перевернутые над моей жизнью, над жизнью моего ребенка.
Первые сутки прошли в оцепенении. Я словно ходила по разбитому стеклу — каждое движение причиняло боль, каждое слово требовало нечеловеческого усилия. Соня не плакала. Она замкнулась в себе еще больше. Утром она молча пошла в школу, молча вернулась. На вопрос, как дела, ответила коротко: «Нормально». И всё. Её молчание было страшнее истерики. Оно кричало о предательстве всего мира.
Галина Степановна вела себя так, будто ничего не произошло. Она вязала, смотрела сериалы, готовила себе обед (нам с Соней уже не предлагала). Её спокойствие было ледяным, демонстративным. Она уже выиграла. Она просто ждала, когда я сдамся, расплачусь, начну умолять. Это была часть её плана — добить, увидев полную капитуляцию.
Я не сдалась. Не расплакалась. Я сидела в своей комнате и тупо смотрела в монитор. Дедлайн был сорван. Заказчик в мессенджере писал всё более раздраженные сообщения. Я отправила ему последний платеж обратно, написав односложно: «Форс-мажор. Возврат». Это были деньги, отложенные на новый зимний комбинезон для Сони. Теперь они ушли в никуда.
В голове крутился один вопрос: куда? Вариантов не было. Позвонить друзьям? У меня их почти не осталось — три года жизни в осаде отрезали меня от мира. Моя подруга Марина, адвокат, жила в другом городе. Мы общались редко, но она была единственным человеком, который знал о моей ситуации не понаслышке. Я набрала её номер.
— Алё? — её голос, всегда бодрый и деловой, прозвучал как глоток свежего воздуха.
— Марин, это я, — мой голос предательски задрожал.
— Алис? Что случилось? Ты плачешь?
— Она выгоняет нас. Даёт месяц. Сказала, подаст на выселение. Я… я не знаю, что делать.
На той стороне провода повисла короткая пауза.
— Блин. Наконец-то дождалась, стерва. Слушай, ты где сейчас?
— Дома. В своей комнате.
— Она рядом?
— Нет, в зале.
— Хорошо. Дыши. Сейчас не время для паники. Месяц — это много. Слышишь? МНОГО. Это не «завтра утром». Это время для действий. Первое: ты не выходишь из квартиры без диктофона в кармане. Включи запись на телефоне, положи в карман. Всё, что она говорит тебе с этого момента — должно быть записано. Второе: никаких скандалов. Никаких слёз при ней. Ты — спокойная, ты — собранная. Ты её не боишься. Поняла?
— Но куда мы пойдём? — прошептала я, глотая слёзы. — Денег на аренду нет…
— Мы это решим. Но сначала нужно закрепить позицию. Выписать тебя с ребёнком «в никуда» она не может. Это закон. Но чтобы это доказать, нужны факты. Записывай всё. Каждую угрозу. Теперь расскажи подробно, что именно она сказала.
Я, сбиваясь, пересказала сцену с чашкой. Марина слушала, лишь изредка вставляя: «Ясно», «Понятно».
— Чашка — это предлог. Она искала повод. Она видела, что ты внутренне собралась, что Соня стала её бояться меньше — и решила дожать. Классика. Ладно. Сиди тихо, собирай доказательства. Я приеду в конце недели, разберёмся на месте. И, Алис?
— Да?
— Держись. Ради Сони. Ты сильнее, чем думаешь. Просто эта сила сейчас спит. Мы её разбудим.
Мы положили трубки. Её слова не принесли мгновенного облегчения, но дали точку опоры. Действовать. Не плакать. Записывать.
Вечером того же дня раздался звонок в дверь. Дмитрий. Он пришёл без предупреждения, как всегда. Его лицо было напряжённым, недовольным.
— Мама звонила, — сказал он, не здороваясь, с порога. — Опять устроила дебош?
— Какой дебош? — я стояла в коридоре, блокируя ему путь дальше в квартиру.
— Чашку разбила. Дорогую. Антикварную. И, я так понимаю, хамила?
Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Холодные, колючие.
— Я не хамила. Я извинилась. Она дала нам месяц, чтобы съехать.
— Ну и правильно! — он вспыхнул. — Надоело маме на шее сидеть? Три года терпела! Другие бы давно выгнали! Ты хоть представляешь, что она переживает? В её годы! Нервы!
Во мне что-то ёкнуло. Старая, знакомая боль — боль от предательства человека, который когда-то клялся в любви.
— Дмитрий, у нас с тобой ребёнок. Твоя дочь. Куда мы пойдём?
— Найдёшь! — отрезал он. — Вся страна снимает! Или к своим родителям… ой, точно, нету у тебя родителей. Ну, значит, думай головой. Мама не приют для бомжей.
Слово «бомжи», брошенное в лицо мне и моей дочери, повисло в воздухе. Я увидела, как из-за моей спины выглянула Соня. Она слышала.
— Папа, мы не бомжи, — тихо сказала она.
Дмитрий смутился на секунду, но тут же нахмурился.
— Взрослые разговаривают, Соня, иди в комнату.
— Нет, — сказала я, и в голосе моём впервые за три года прозвучала не просьба, а приказ. — Она останется. И ты уходи. Уходи сейчас.
Он смотрел на меня с изумлением, смешанным с злостью.
— Ты это… куда это ты?
— Я сказала, уходи. У тебя нет права приходить сюда и оскорблять нас. Ты платишь гроши, ты не участвуешь в жизни дочери. Твое мнение о том, где нам жить, меня не интересует. Вали.
Я не узнавала свой голос. Он был низким, ровным, без тени дрожи. В кармане моих джинсов лежал телефон, и красная точка на экране означала, что идёт запись.
Дмитрий что-то буркнул, развернулся и вышел, хлопнув дверью. Я закрыла её на цепочку, облокотилась лбом о холодное дерево. Сердце колотилось, но внутри было пусто и холодно. Я только что выгнала отца своего ребёнка. И не чувствовала ни капли сожаления.
— Мама, ты молодец, — прошептала Соня, обнимая меня за ноги.
Я опустилась на корточки, прижала её к себе.
— Всё будет хорошо, солнышко. Я обещаю. Мы никуда не уйдём. Это наш дом. Пока я не решу иначе.
Сказать это было легче, чем сделать. Но эти слова, произнесённые вслух, стали первым шагом из состояния жертвы. Я не знала, как остаться. Но я уже знала, что не уйду по её приказу. Не так.
На следующее утро я проснулась с четким, почти машинальным спокойствием. Паника отступила, уступив место холодной решимости. Я выполнила указание Марины: скачала приложение-диктофон, проверила его в работе. Маленький, невзрачный значок на экране стал моим щитом.
Галина Степановна ждала моей реакции. Ждала слёз, униженных просьб. Увидев моё спокойное лицо за завтраком (я налила себе и Соне чай, сделала бутерброды, игнорируя её присутствие), она решила надавить.
— Ну что, уже ищешь варианты? — спросила она, не отрываясь от газеты.
— Ищу, — спокойно ответила я.
— И как? Нашла что-то в пределах твоего бюджета? — в её голосе звучала сладкая ядовитость.
— Пока нет. Но месяц впереди.
Она фыркнула.
— Месяц… Ты за месяц и сумку-то собрать не успеешь, не то что жильё найти. Ладно уж… Я, может, и передумаю.
Я подняла на неё глаза. Это был манёвр. Приманка.
— Передумаете? На каких условиях? — спросила я, и в голосе моём не было ни надежды, ни страха. Был лишь деловой интерес.
Она отложила газету, сложила руки на столе.
— Условия простые. Первое: ты находишь нормальную, стабильную работу. Не это твое пиксельное шаманство, а работу с людьми. В офисе. Второе: арендную плату поднимаем до пятнадцати тысяч. Рыночная стоимость комнаты. Третье: Соню на продлёнку. Чтобы не болталась под ногами после школы. И четвёртое… — она сделала театральную паузу. — Ты начинаешь наконец выполнять свои обязанности по дому как следует. Не просто пол помыть, а генеральную уборку раз в неделю. Мои вещи — стирать и гладить отдельно. И готовить ужин на всю семью каждый день. А не эти твои полуфабрикаты.
Продолжение здесь:
Порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Друзья, мы рады, что вы с нами! С наступающим!)
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)