Глава 74.
Осень 1924 года
- Антонина! Неужто ты? — раздался за спиной звонкий голос.
Тоня обернулась:
- Ой, Катюша!
Гомонил рынок, зазывали горластые торговки купить что-то непременно у них, а не у кого-то другого, громко торговались покупатели, визгливо хохотали бабы.
- Я… - Катерина, деревенская сплетница, жившая неподалёку от Гонкиных, насмешливо и удивлённо рассматривала её. — А ты прям красоткой стала! Видно, на пользу тебе новое замужество пошло. Слыхали мы про тебя! Хороший мужик-то попался?
- Очень, - улыбнулась Антонина и опустила глаза.
- Видно, и в самом деле хороший. У тебя прям лицо просветлело, когда я про него спросила, - Катерина ощупывала взглядом Тоню. — Ну, да после Митрофана тебе любой мужик хорош будет.
- Как живёшь, Катюша? Как в деревне дела обстоят? Ты продаёшь чего или покупаешь? — Тоне слова Катерины, бабы всезнающей и всё понимающей, показались обидными.
- Продала уж. Слава Богу, не бедствуем. Хозяйство немалое держим, спину гнём, да не зря. Сегодня вот мы с Иваном десяток уток забили, так мигом всё народ раскупил. Шалёнку вот себе купила к зиме, - Катерина качнула головой в ярком расписном платке.
- Красивый какой! — улыбнулась Тоня.
- И не позавидовала совсем! — Катерина скривила губы.
- Позавидовала.
- Врёшь ты. У тебя на лице всё написано! — сплетница опять шарила взглядом по Тониной фигуре. — Ты не тяжёлая ли?
- Скажешь тоже! — засмеялась Антонина. — Мне уж лет-то сколько! Отмылась*, поди. Да и молода была, сама знаешь, родить не могла. Одного Серёженьку только и сумела, а потом, видно, повредилось во мне что-то.
--------
* прекратились физиологические женские проявления
--------
- Повредилось в ней! — Катерина захохотала так громко и издевательски, что торговки с ближайших рядов удивлённо воззрились на неё. — Да ведь все же знают, что не в тебе повредилось, а в Митрофане!
- Как это? — не поняла Антонина.
- Когда ты Сергеем тяжёлая была, Митроша-моркоша твой к Анфиске Рябовой бегал, от неё заразу прихватил, к доктору какому-то дорогущему в Омск ездил лечиться.
Антонина слушала с ужасом и вспоминала: ведь и в самом деле, отлучался он в то время. Значит… значит, он её обманывал?
- И что же с того? — спросила она и не узнала своего голоса.
- А вот и то. После того и повредилось в нем. Детишек делать он больше не мог.
- Да ты-то откуда это знаешь?! — с мучительной болью в душе закричала Антонина.
- Знаю. Он потом с Василиной путался, всё просил её родить дитёнка для него, а она так и не затяжелела. Зато потом, когда выгнала его, с Антоном Покровским сошлась, так цельный выводок ребятишек ему принесла.
- С Василиной..?
- Так нешто ты не знала?
- Не знала.
- Себя, небось винила? Ты баба простоватая, без задней мысли, вот и не думала на мужика своего. Вот свекруха твоя со свёкром — точно погань. Всё про сыночка своего знали, кто виноват знали, а тебя со свету сживали. Теперь Федул с Митрофаном за тебя в аду жарятся, а Марье Господь на этом свете помучиться привёл.
- Что? — не поняла Антонина.
- Да ты не слыхала ли? — Катерина сложила руки на груди, наслаждаясь произведённым эффектом.
- Да не томи ты, говори! Что с мамой стряслось?!
- С мааамой… - презрительно скривилась Катерина. — Удар её хватил. Теперя лежит она одна, под себя гадит, с ложки ест что дадут, языком еле ворочает.
- Что ты говоришь… - Антонина представила себе страшную картину и сердце её сжалось от боли. — А как же… неужто никто не взял её к себе, неужто никто не смотрит?!
- Как же, смотрят. Соседка утром да вечером приходит, дерьмо из-под неё убирает, кормит. Наталья, золовка твоя, наняла её за мешок зерна.
- Что ж… что ж она не взяла мать к себе?
- Скажешь тоже! У Натальи, небось, своя семья имеется! Кому захочется такую обузу на себя взваливать!
- Вон оно как…
- Да, вот так! А ты прям с лица спала. Жалко её, что ли? Нечего жалеть-то!
- Человек ведь…
- А она тебя проклинает кажный день. Говорит, что если бы ты не воротила нос от мужа, когда Сергеем тяжёлая была, то он и к Анфиске бы не пошёл. Было бы у вас много ребятишек, её бы удар не хватил.
- Бедная…
- Дурная ты, Тонька! — Катерина ехидно усмехнулась. — Она тебя кроет зазря, а ты её жалеешь. Да вы, Ивашовы, говорят, все такие. Правду сказать, не пойму, почему они тебя от Гонкиных не защитили. Пришли бы братья, отлупили бы Митрофана, пригрозили бы ему на другой раз рёбра переломать, так, небось, притихли бы и он, и Федул, и Марья. Ну, да теперь что уже говорить! Дело прошлое.
- Так она что, целыми днями одна лежит?
- Вестимо, одна.
- А как же зимой? Холода ведь скоро...
- Соседка ей по утрам печку протапливает. Пока хватает.
- Пока… Зима начнётся, замёрзнет ведь!
- Ну и поделом ей будет! — отрезала Катерина. — А ты ведь точно тяжёлая. По лицу твоему вижу. Такое оно… особое… Такое только у брюхатых баб бывает.
Тоня отмахнулась: шутка уже не смешила её.
- Так говоришь, в деревне все живы здоровы?
- Живы, живы… - усмехнулась Катерина. — Ну, Тонечка, я пошла. Меня Иван мой ждёт. А ты не хворай. Легко тебе разрешиться!
Тоня повернулась и пошла прочь. Душа её рыдала. Ей было жаль старуху-свекровь. Ведь это так страшно — лежать целый день в одиночестве, в нечистотах, в холоде. А вдруг… вдруг ей хочется пить? Вдруг ночью ей страшно? Вдруг у неё что-то болит? Но как ей помочь, Тоня себе не представляла. Выход был один — вернуться в деревню и жить с нею. Но как же Гена? Оставить его? Нельзя, он муж венчанный. Уговорить его ехать в деревню? Но он любит детей, он учит мальчиков работать с деревом, и очень даже хорошо у него это выходит. А кто же будет готовить для приюта еду, если она уедет?
Снова затошнило… Последнее время тошнить стало. Видно, прежняя хворь вернулась. Тучность опять одолевать стала.
- Антонина Васильевна!
- А? — за спиной Антонины стоял Уманский.
- Вы купили то, что собирались купить? Едем домой? Что с вами, Антонина Васильевна?
- Д-да… да… едем…
- Вы меня пугаете, Тоня. Вы здоровы? Или что-то случилось?
- Пал Иваныч… Вам надо найти нового повара.
- Отчего? Почему? Что случилось?
- Свекровь моя… старушка. Она больна. За нею некому смотреть.
- И что же?
Антонина заторопилась, зачастила нервно:
- Она ведь одна целыми днями. Ей утром печку топят, кормят, и она до вечера одна. А вдруг угар от печки? А вдруг замёрзнет? Да ведь как это… даже словом переброситься не с кем. Я должна вернуться к ней. Ведь это Яеё бросила одну!
- А как же Геннадий? — тихо спросил Уманский.
- Не знаю… - прошептала Тоня. — Сердце разрывается…
Уманский немного подумал, потом сказал решительно:
- Едем в вашу деревню сейчас. Заберём её в приют.
- А?
- Положим её в той комнатке, где раньше Геннадий жил. Там она в тепле будет, и вы в любую минуту заглянуть к ней сможете. Может быть, и Анфиса Петровна когда забежит, посмотрит.
- Что вы говорите… - Антонина не верила своим ушам. — Разве это возможно?
- Тоня, чем вы в деревне жить станете? В сельхозартель вступите? Так ведь в артели вы будете целыми днями на работах. Какая польза от того, что вы уедете в деревню, если всё равно присматривать за старухой не сможете?
Уманский не мог отпустить Антонину. Он знал её чистое и честное сердце, знал, что она не оставит старуху в беде, а следом за женой уйдёт из приюта и Гена. И тогда… тогда дети останутся без чудесного повара (кто-то придёт ей на смену? Сегодня на кухне осталась Аглая, но это временно!) и хорошего наставника в труде. А сколько разных дел, малозаметных, но таких важных, на плечах Геннадия! А если он не поедет, расстанется с Тоней? Распадётся семья, и что будет с Геной? Не сорвётся ли он тогда? Не начнёт ли пить горькую? Тогда в глазах ребят он падёт низко, а это даже хуже его отъезда. Но кроме соображений чисто практических, была и другая причина: Уманский прикипел к этим двоим всей душою и расставаться с ними не хотел.
Антонина схватилась за голову, не зная, что предпринять.
- Едемте же, Антонина Васильевна! Где эта деревня?
… Дом Гонкиных произвёл на него удручающее впечатление. Двор совершенно зарос травою, из забора были выдраны доски, и соседская свинья с великим наслаждением копошилась в грязной луже прямо перед крыльцом, хранившим ещё на себе признаки былого достатка — несколько замысловато точёных балясин, навес с остатками кружевной резьбы, чешуйки осыпающейся краски.
- Надо же, как за два года испортилось всё… - Антонина с жалостью посмотрела вокруг себя.
- И вы хотите всё это взвалить на свои плечи?
Тоня вздохнула, открыла дверь. В нос ударил отвратительный смрад нечистот, давно немытого тела, сырости.
- Ууух… - задохнулся Уманский.
- Кто там пришёл? — речь старухи была невнятной, а голос злобным, желчным. — Ксенька, ты?
- Это я, мама! — ласково отозвалась Антонина.
- Эээ???
- Тоня я.
- Ах ты сучка… - прошамкала старуха. — Явилась. Что тебе? Дом? Не отдам! Наташке он!
- Нет, мама, не нужен мне твой дом. Мне сказали, что ты больна, и я приехала…
- Чтоб ты проклята была! Думала, я уж сдохла? А вот … тебе! Пошла вон отседа!
Уманский содрогнулся от грязного мата, который изрыгала старуха.
- Мама! Поехали со мною! У нас тепло, а я буду рядом, накормлю тебя, напою, переодену. Что же ты целый день одна?
- Куда ещё?! — насторожилась старуха.
- В приют, где я живу. Тебе там хорошо будет. Я тебе баньку истоплю, искупаю. А, мам?
- А дом мой себе прихапаешь? Ах ты, тварь поганая!
И снова поток брани полился на голову несчастной невестки.
- Не, мам, мне твой дом не нужен! — улыбнулась та. — У Натальи сынок скоро женится, поди, им нужнее.
- Вот что, Антонина Васильевна, - не выдержал Уманский. — соберите родственницу, переоденьте в чистое, потом крикните мне, я отнесу её в телегу.
Распахнулась дверь, влетела соседка Аксинья:
- Кто это тут?
- Я, Ксюша, - отозвалась Антонина.
- Оооой! Антонина… - Аксинья округлившимися глазами посмотрела вслед Уманскому. — Это и есть муж твой? Антилигент…
- Нет, Ксюша, это начальник мой. Муж сейчас дома.
- Ааа… - глаза соседки вернулись в нормальное состояние. — А ты похорошела, Тоня. Проведать свекруху приехала?
- Забираю я её, Ксюша. Сама присмотрю за нею. Спасибо тебе за помощь, за заботу о ней.
- Она же… Ох, Тоня, назад ведь вернёшь. Она такое про тебя говорит!
- Ну и пускай говорит. Не она сама говорит, старческое в ней говорит. Уж какие мы сами будем, Бог весть. Что осуждать её! Зато душа моя спокойна будет.
- Странная ты, Тоня. Сколько она изгалялась над тобой, а ты…
- Было и быльём поросло. Не найду я покоя, если не возьму.
Аксинья смотрела вслед отъезжающей телеге и недоумевала. Она не знала, сумела бы сама вот так или нет — пожалеть человека, сломавшего ей жизнь. А может, Тоня права? Может, в самом деле Бог от нас этого хочет? Да нет, не может быть! Этак люди тебе на голову сядут и ножки свесят… Разве же Бог для того нас создал, чтобы мы мучились? Постой, а мешок-то с зерном, который Наталья за мать дала… Заберёт, поди? Не отдавать, и вся недолга. Разве она, Аксинья, виновата, что Тонька свекровку к себе увезла?
Аксинья махнула рукой и оглянулась на копошившуюся в грязи свинью:
- Пошли, Глаша, домой! Айда! Ишь, разлеглась…
… На звон колокола вышел Фрол:
- Приехали, Пал Иваныч? А мы уж заждались. Неужто, думаем, что-то случилось! — сказал он, распахивая перед лошадью огромные монастырские ворота.
- В деревню заехать пришлось, - Уманский соскочил с телеги. — У Тони, оказывается, родственница в беспомощности, так мы её забрали сюда.
- Вона как! Я про родню её и не слыхал никогда. Ну-ка, помогу…
Он подошёл к телеге и отшатнулся — смрад ударил ему в нос.
- Ты, Фрол Матвеич, баньку истопи, сделай милость! — вздохнул Уманский. — Старушку, судя по всему, давным давно не мыли.
- Как же, я мигом! — заторопился Фрол.
Выбежал из мастерских Гена:
- Приехали?! А я уж заждался…
- Гена… - Тоня сжала руки на груди. — Ты прости меня… Тебе не будет забот никаких… Пал Иваныч для неё комнатку даёт… Я не могла её оставить…
- Что?
Гена непонимающе поднял брови, однако, взглянув на лежащую в телеге старуху, догадался:
- Это… родственница?
- Свекровь… Удар её хватил. Гена, она ведь целыми днями одна-одинёшенька! Я и пожалела её… Прости меня.
- За что же прощать? — удивился Геннадий. — Правильно сделала, что взяла. Грех-то какой, бросать человека в беде! Ну-ка, я её подниму… Да она сухонькая совсем…
- Погоди, Гена, - с облегчением выдохнула Тоня, - Фрол Матвеич баню топить побежал. Искупаем сперва, а покамест комнатку ей приготовить надо.
- Так я сейчас, мигом! Тонечка, ты не думай! Я ведь сирота, у меня ни матери, ни бабушки, никого-никого не было. А теперь есть бабушка…
Старуха разразилась потоком брани и мата. Тоня покраснела, опустила глаза.
- Вот так бабушка, - почесал голову Гена. — Тонь, тебе не обидно?
- Нет, - покачала головой Тоня.
- Ну и хорошо. Старая она, что поделаешь… - Гена задумчиво посмотрел на старуху. — Сами-то какие будем… Ну ладно, я побежал комнату готовить.
Пришла Аглая, посмотрела на задремавшую старуху:
- Готова баня. Вот что, Антонина, я сама искупаю её. И ходить за ней будешь — не вздумай её ворочать! И котлы на кухне тягать прекращай. Гену зови, если что, или меня. Тебе беречься надо.
- Почему? — удивилась Антонина.
- Как почему? — настала очередь удивляться Аглае. — Молодым, которые в тягости, беречься надо, а уж мы-то не молодые!
- В тягости?!
Ещё одна об этом заговорила…
- А ты что, разве не…
- Нет! Тошнит иногда, но это ведь от моих старых хворей!
- Ой ли? — лукаво прищурилась Аглая. — Ну да ладно. Гена, куда ты запропастился! Неси-ка бабушку в баню! А ты, Тоня, выпей-ка киселя с дороги, да пирожка съешь! Я вам с Павлом Иванычем на кухне оставила!
Она махнула рукой и побежала следом за Геной, бережно державшим старуху. Тоня озадаченно смотрела на них, прижимая руки к груди. Вдруг что-то в животе булькнуло, задвигалось. Постой, неужто это не кишки? Неужто… Не зря ведь и Катерина намекала, и Аглая? Аглая врать не станет. Неужели это дитё? Антонина счастливо засмеялась и пошла в столовую. Киселька, маленький, не хочешь ли?
… Уманский сидел на скамеечке за воротами монастыря и смотрел на окрашенные багровым закатным светом тучи:
- И ты понимаешь, Фрол Матвеич, она ведь не настолько безумна, как это кажется сначала. Она прекрасно понимает, кто она и где она, что происходит вокруг неё. Я слушал её болтовню всю дорогу.
- Что же она говорила? — Фрол сидел рядом с начальником и крутил в руках высохший стебелёк лебеды.
- Она говорила о дочерях, о погибшем муже и сыне, о самой Антонине. Веришь ли, Фрол Матвеич, её душа полна злобы. Ей, как я понял, обидно, что ни дочери, ни внуки не захотели смотреть за ней, её это терзает. А ненавистная невестка не побоялась взвалить заботу на себя.
- Понимаю…
- Понимаешь? Я тоже. Но я не понимаю Антонины. Такие потоки брани и сквернословия обрушиваются на её голову, а она ласково улыбается и хлопочет. Неужто она верит, что старуха просто сдурела?
- Она, Пал Иваныч, верит Господу нашему, который заповедал благословлять проклинающих нас, благотворить ненавидящих нас и молиться за обижающих нас.
- Не понимаю…
- Любить любящих нас легко, такое и грешники умеют, и язычники. А ты научись отБога. Ведь Он любит всех — и праведных, и грешных, и верующих, и отвергающих Его, всем посылает Солнце и дожди, и лето, и зиму…
- Он — Бог, а нам-то куда до Него! Только в Писании ещё и про бисер сказано…
- Если ты любишь человека, когда ждёшь от него того же, значит, ты уже получаешь свою награду. А ежели человек тебя ненавидит и злословит, то награда тебе будет от Самого Господа Бога.
- А что же бисер?
- Бисер — это про Евангельское слово. Так святые отцы говорят. И свиньи — это те, которые в грехах и невоздержанности живут и измениться не желают.
- Значит, Антонина поступает по заповедям Христовым?
- Она поступает так, как должны поступать мы все. Но дай мне, Боже, такую любовь к людям, как у неё! — Фрол смахнул слезу со щеки.
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 74) Игуменья
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit