Если бы вы оказались 20 сентября 1792 года в окрестностях деревушки Вальми, что примерно в ста двадцати милях к востоку от Парижа, вам бы там решительно не понравилось. И дело даже не в том, что вокруг шатались десятки тысяч вооруженных мужчин, готовых убивать друг друга. Дело в погоде. Лил дождь, пронизывающий до костей, превращая дороги в грязное месиво, а настроение — в унылую тоску. Именно в этих декорациях, достойных мрачной пьесы, сошлись армии Франции и Пруссии.
Ситуация для французов выглядела, мягко говоря, кислой. Революционному эксперименту по внедрению народного правления исполнилось всего три года, а его уже пытались прикрыть силами иностранной интервенции. Французская армия представляла собой печальное зрелище: офицеры-дворяне массово эмигрировали, оставив полки без головы, логистика хромала на обе ноги, а дисциплина держалась на честном слове и революционном пафосе. К тому же солдат косила дизентерия — этот вечный спутник всех великих походов прошлого, который унес в могилу больше героев, чем вражеская картечь. Против них стояли пруссаки. Прусская армия в те времена имела репутацию, сравнимую с репутацией «Мерседеса» в автомобилестроении девяностых: надежно, жестко, профессионально. Это была, пожалуй, самая грозная военная машина Европы, отлаженная еще Фридрихом Великим. Казалось, исход предрешен: профессионалы разгонят сброд, восстановят монархию и разойдутся по домам пить шнапс.
Но в тот день под Вальми случилось невероятное. Французская армия, этот странный коктейль из старых королевских солдат в белых мундирах и необстрелянных добровольцев в синих куртках, не просто устояла. Она огрызнулась. Под командованием Шарля Дюмурье и Франсуа Келлермана — первых солдат-героев новой эпохи — французы устроили пруссакам артиллерийскую дуэль. Французские пушки, наследие еще королевской системы Грибоваля, заговорили так убедительно, что прусская артиллерия была вынуждена замолчать. А потом генерал Келлерман, подняв шляпу на острие шпаги, повел своих людей вперед. И они пошли. Под звуки «Марсельезы», с горящими глазами, они бросились на врага, который привык, что его боятся. Пруссаки дрогнули. Не то чтобы их разгромили в пух и прах — потери с обеих сторон были смехотворными по меркам позднейших боен, — но гордые легионы Гогенцоллернов развернулись и похромали обратно в Германию.
Новость об этом успехе ударила по Парижу, как разряд молнии в пороховой погреб. Еще бы: вчерашние оборванцы остановили лучшую армию мира! Национальный конвент — новенький, с иголочки, парламент радикальных якобинцев — на радостях тут же упразднил монархию и провозгласил Французскую республику. Вальми стало не просто тактической победой. Это была символическая точка отсчета, момент рождения нации. Как метко заметил присутствовавший при битве великий Гёте: «Здесь и сейчас началась новая эпоха всемирной истории, и вы можете сказать, что присутствовали при этом». И старик, надо признать, зрил в корень.
Нация под ружьем: как количество перешло в качество
Битва при Вальми стала презентацией не просто новой тактики, а нового вида армии. Чтобы понять масштаб сдвига, нужно взглянуть на то, как воевали раньше. Армии XVIII века были, по сути, клубами по интересам для профессионалов. Люди шли в солдаты не из-за любви к родине или королю, а потому что это была работа. Да, опасная, но гарантирующая кусок хлеба, крышу над головой (пусть и брезентовую) и возможность увидеть мир. Или сбежать от проблем дома. Это были наемники, ландскнехты, профессиональные головорезы, для которых война была ремеслом.
Франция 1792 года вывела на поле боя совсем другой человеческий материал. Это были люди, движимые патриотизмом и любовью к Революции. Их энтузиазм компенсировал неумение маршировать строем и перезаряжать мушкет за пятнадцать секунд. Но, как это часто бывает, одного энтузиазма оказалось мало. «Добровольцев 92-го года» не хватало, чтобы закрыть все дыры на фронтах, которые трещали по швам. И тогда, спустя несколько месяцев после триумфа при Вальми, молодая Республика пошла на шаг отчаянный и крайне непопулярный. Она ввела призыв.
Сама по себе идея обязательной службы не была ноу-хау. Швеция, вечно зажатая между врагами и страдающая от нехватки денег, баловалась рекрутчиной давно. Да и в Пруссии полки доукомплектовывали насильно призванными крестьянами. Но Levée en Masse — всеобщая мобилизация, объявленная якобинцами в 1793 году, — это было нечто совершенно иное по размаху и философии. Текст декрета звучал как библейское пророчество: «Отныне и до тех пор, пока враги не будут изгнаны с территории Республики, все французы находятся в состоянии постоянной реквизиции».
Распределение ролей было тотальным. Молодые парни отправлялись в окопы. Женатые мужчины ковали оружие и возили провиант. Женщины шили палатки и одежду, а также работали в госпиталях. Дети щипали корпию из старого белья (бинтиков-то не было). А старикам предписывалось выходить на площади и произносить зажигательные речи, проповедуя единство Республики и ненависть к королям. Картина, достойная кисти баталиста-сюрреалиста: вся страна превратилась в единый военный лагерь.
За высоким слогом скрывался четкий политический контракт. В свободном государстве, каким себя позиционировала Франция, жители перестали быть подданными и стали гражданами. А у гражданина есть не только права — голосовать, судиться, говорить, что думаешь, — но и обязанности. И главная из них — платить «налог кровью». Этот концепт радикально перекроил отношения между властью и народом. Появилось то, что мы сегодня называем тотальной войной: состояние, когда на нужды фронта работает вообще всё, до последней пуговицы и последнего гвоздя.
С чисто военной точки зрения это открыло шлюзы для человеческого моря. Раньше армии комплектовались по остаточному принципу: в солдаты брили тех, кого не жалко. Бродяг, преступников, младших сыновей бедных крестьян, которым не светило наследство. Это были люди, чье исчезновение общество не замечало. Теперь же под ружье встали все. Цифры говорят сами за себя: в феврале 1793 года французская армия насчитывала приличные, но стандартные для той эпохи 360 тысяч человек. Полтора года спустя под знаменами стояло уже 1,1 миллиона штыков. Европа такого еще не видела. Это была орда, способная задавить любого противника просто массой.
Конечно, не все шло гладко. Количество не всегда означает качество, а огромная армия — не обязательно хорошая армия. Новоиспеченные призывники вовсе не горели желанием умирать за идеалы Руссо и Робеспьера. Дезертирство цвело пышным цветом. В некоторых регионах, например в Вандее на атлантическом побережье, нежелание служить переросло в открытое восстание. Крестьяне брались за вилы не ради Республики, а против нее. Парижу пришлось снимать боевые части с фронта, чтобы давить своих же граждан внутри страны. Жестокость там творилась невообразимая, и гражданская война пожирала ресурсы не хуже внешней.
К тому же, накормить, одеть и вооружить миллион человек — задача, от которой у любого интенданта случится нервный тик. Обучить такую ораву было физически невозможно. Батальоны отправлялись в бой полуголыми, с одной винтовкой на двоих и с туманным представлением о тактике. Потери были чудовищными. Французские генералы той эпохи часто воевали людьми как расходным материалом, заваливая врага телами. Но джинн вылетел из бутылки. Идея вооруженной нации прижилась. Именно она позволила Наполеону Бонапарту собрать свои знаменитые легионы, с которыми он прошелся катком по всей Европе, от Мадрида до Москвы. Франция в одиночку бросила вызов всему западному миру — и долгое время выигрывала.
Вирус национализма и парадоксы Бонапарта
Революционные войны и наполеоновская эпопея перекодировали саму ДНК войны. До 1789 года монархи воевали за интересы династий. Какой-нибудь Людовик ссорился с каким-нибудь Фридрихом из-за куска земли или права наследования в далеком княжестве. Народу до этого дела не было. Теперь же Франция воевала не просто за территорию, а за идею. Она несла на штыках новый уклад.
Наполеон, при всей его колоссальной личной амбиции и жажде власти, оставался сыном Революции. Куда бы ни ступала нога его гренадера — в Австрию, Италию или германские княжества, — туда приходили и революционные новшества: Гражданский кодекс, равенство перед законом, отмена феодальных пережитков. Но вот ведь ирония судьбы: французский национализм, этот мощный двигатель побед, разбудил ответную реакцию. Народы Европы, глядя на французов, начали задаваться вопросом: «А мы чем хуже?». Чтобы противостоять французскому нашествию, монархиям пришлось играть на том же поле. В консервативной Пруссии, например, пришлось проводить реформы, давая права тем, кого раньше считали просто тягловой силой, чтобы мотивировать их на борьбу.
Национализм оказался зверем опасным и непредсказуемым. Он вдохновлял на подвиги, но он же порождал иррациональную ненависть. Это чувство редукционистское: оно не терпит полутонов, деля мир на «своих» и «чужих». Восхваляя добродетели своего народа, национализм неизбежно принижает остальных. Это стало топливом для войн на столетия вперед. После окончательного разгрома Наполеона в 1815 году, европейские монархи попытались, образно говоря, запихнуть пасту обратно в тюбик. На Венском конгрессе они перекроили карту Европы, вернули на троны старые династии (Бурбоны снова воцарились в Париже) и создали систему, призванную давить любые революционные поползновения.
На какое-то время это сработало. С 1815 по 1848 год Европа жила в относительном спокойствии, прерываемом лишь локальными восстаниями, которые тут же жестко подавлялись. Архитекторы старого порядка пытались вернуть и старые правила войны: маленькие профессиональные армии, никаких массовых призывов. Это было не только идеологическое, но и экономическое решение — содержать миллион солдат в мирное время накладно для казны. Но идеи, как известно, пулями не остановить. К середине XIX века «весна народов» 1848 года показала, что либерализм и национализм никуда не делись. Они просто ждали своего часа.
Самое заметное наследие революционной эпохи — это масштаб. Битвы стали гигантскими. Если раньше сражение с участием 40–50 тысяч человек считалось крупным, то при Бородино сошлись около 300 тысяч, а в «Битве народов» под Лейпцигом — более полумиллиона. Такой масштаб породил массу проблем, о которых раньше генералы и не думали. Главной головной болью стала управляемость.
Представьте себе поле боя, растянувшееся на несколько километров, в дыму, грохоте и хаосе. Как управлять армией в 200 тысяч человек, если ваше единственное средство связи — это поручик на лошади с запиской в зубах? Поручика могут убить, он может заблудиться, или, что хуже, к моменту его прибытия приказ безнадежно устареет. Эта проблема связи будет преследовать полководцев вплоть до изобретения полевого телефона и радио. А пока приходилось выкручиваться. Наполеон, например, довел до совершенства корпусную систему. Он делил армию на автономные корпуса, которые двигались к цели разными дорогами (чтобы не создавать пробки и легче находить пропитание), но находились на расстоянии одного перехода друг от друга. Это позволяло, с одной стороны, охватывать огромные территории, а с другой — быстро собираться в кулак для генерального сражения.
Но если посмотреть на тактику и вооружение, то здесь царил удивительный застой. Солдат Наполеона в 1815 году держал в руках практически тот же мушкет, что и солдат Людовика XIV в 1700-м. Гладкоствольное, дульнозарядное ружье с кремневым замком. Дальность эффективной стрельбы — метров сто, и то, если повезет. Артиллерия, кавалерия, осадное дело — все это эволюционировало крайне медленно. Технически, войны Наполеона были войнами XVIII века, просто «на стероидах» — больше людей, больше крови, больше пафоса, но те же инструменты.
Железный век войны: когда инженеры стали важнее генералов
Настоящая революция в военном деле произошла не на полях сражений, а в закопченных цехах Манчестера, Льежа и Питтсбурга. Промышленная революция, начавшаяся в Британии в середине XVIII века, долгое время набирала обороты, чтобы к середине XIX века выстрелить со всей мощью. Это был не единовременный акт, а процесс, изменивший саму структуру человеческой жизни. Появился новый класс — буржуазия, предприимчивая, хваткая, нацеленная на эффективность. Выросли города, изменился быт, но главное — изменилось производство.
Влияние фабричной трубы на войну оказалось посильнее, чем «Манифест Коммунистической партии» на умы пролетариата. Промышленная революция дала Западу технологическое преимущество, которое позволило Европе и США диктовать свою волю остальному миру. Если раньше европейская армия не имела критического технического превосходства над, скажем, армией Османской империи или индийскими княжествами, то к середине XIX века разрыв стал катастрофическим. Запад теперь мог производить оружие быстрее, больше и, главное, качественнее, чем кто-либо другой.
Промышленность изменила войну по трем главным направлениям, и каждое из них заслуживает отдельного разговора.
1. Производственная мощь: война заводов
Первое и самое очевидное — количество. Фабричная система позволила штамповать винтовки, пушки, мундиры и патроны в масштабах, которые раньше казались фантастикой. Концепция «вооруженного народа» обрела материальную базу. Мало призвать миллион человек, их нужно одеть и вооружить. Без развитой промышленности это превращается в толпу с дубинами. К началу Первой мировой войны формула стала предельно жесткой: военная мощь государства напрямую зависела от количества дымящих труб и квалифицированных рабочих. Россия, кстати, усвоила этот урок очень болезненно, столкнувшись с «снарядным голодом» в 1915 году, когда героический порыв солдат разбивался о нехватку металла.
2. Логистика и связь: пар и электричество
Второе направление — транспорт и коммуникации. Паровой двигатель сначала привел в движение станки, а потом встал на колеса и поплыл по морю. Железные дороги стали кровеносной системой войны. Если раньше армия ползла со скоростью пешехода, то теперь эшелоны перебрасывали дивизии через полконтинента за считанные дни. Войны стали зависеть от расписания поездов не меньше, чем от гения полководцев.
Телеграф же стал нервной системой. Информация полетела по проводам мгновенно. Это дало штабам невиданные возможности, но стало и палкой о двух концах. С одной стороны, можно оперативно запросить подкрепление. С другой — телеграф позволил политическим лидерам, сидящим в теплых кабинетах столицы, вмешиваться в управление войсками на передовой. Генералы, привыкшие к самостоятельности, скрипели зубами, получая идиотские приказы от людей, которые видели войну только на картинках.
Кроме того, железные дороги и телеграф требовали обслуживания. Армии начали обрастать огромным количеством «небоевого» персонала. Инженеры, связисты, железнодорожники, механики — соотношение тех, кто стреляет, и тех, кто обеспечивает стрельбу, начало стремительно меняться в пользу вторых.
3. Союз меча и кошелька
Третье, и, пожалуй, самое зловещее изменение — это рождение того, что президент Эйзенхауэр в 1961 году назовет «военно-промышленным комплексом». В XIX веке возник тесный симбиоз между военными, государством и частным бизнесом. Изобретатели придумывали новые способы убийства, промышленники их производили, а военные тестировали. Возник цикл «исследования и разработки» (R&D).
Раньше оружие не менялось веками. Теперь же гонка вооружений стала перманентной. Сначала появились винтовки с нарезным стволом, стреляющие дальше и точнее (знаменитая пуля Минье). Потом — казнозарядные ружья (игольчатая винтовка Дрейзе), позволявшие солдату стрелять лежа и в пять раз быстрее. Потом — пулеметы, бездымный порох, скорострельная артиллерия. Технологии сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой. То, что было новинкой сегодня, завтра отправлялось в утиль.
Этот союз военных и промышленников оказался невероятно эффективным, но и пугающим. Интересы бизнеса начали влиять на политику войны. Заказы на вооружение стали золотым дном, и производители были кровно заинтересованы в том, чтобы напряженность в мире не спадала.
К концу XIX века мир подошел к черте, за которой начиналась совсем другая история. Эпоха красивых мундиров, галантных атак кавалерии и «благородных» дуэлей артиллеристов уходила в прошлое. На смену ей шла война машин, война индустриальная, безжалостная и тотальная. Французская революция дала ей душу — национализм и массовость, а Промышленная революция дала ей тело — сталь, пар и химию. И когда эти два начала окончательно слились в 1914 году, человечество ужаснулось тому монстру, которого само же и выкормило.
Впрочем, в 1815 году, когда дым над Ватерлоо рассеялся, никто об этом еще не знал. Европейские монархи с облегчением выдохнули, решив, что вернули старый добрый мир. Они ошибались. Старого мира больше не существовало.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Также просим вас подписаться на другие наши каналы:
Майндхакер - психология для жизни: как противостоять манипуляциям, строить здоровые отношения и лучше понимать свои эмоции.
Вкус веков и дней - от древних рецептов до современных хитов. Мы не только расскажем, что ели великие завоеватели или пассажиры «Титаника», но и дадим подробные рецепты этих блюд, чтобы вы смогли приготовить их на своей кухне.
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера