«Счастливая жизнь»…
Название нашей деревни за десять лет окончательно и бесповоротно оправдало себя. По крайней мере, для нашей семьи оно стало не просто словом на указателе, а настоящим девизом, нашей ежедневной молитвой и тихой, прочной реальностью.
Бабушка моя, царство ей небесное, всегда приговаривала, бывало, лукаво подмигивая: «Клавааа! Не тужи! Твое счастье тебя и за печкой найдет!» Нашлось оно, можно сказать, прямо возле печки. Той самой, в моей старой времянке, где грелся продрогший, потерявший всё профессор в дырявом носке. Хотя нет… Пожалуй, это я его нашла. А может, и нет? Может, оно, счастье, само по ошибке в мою глушь забрело, озябшее и голодное, искать не стало, да так и осталось? А, может, всё было суждено свыше, как в той старой книге, которую так любит читать вслух Альберт? Счастье, оно ведь так и приходит — когда его уже не ждешь, когда даже мечтать о нем перестаешь, а уж о большой, всепоглощающей любви в пятьдесят с хвостом и говорить смешно! Какая любовь? С моей-то простой, крестьянской внешностью, с руками, знавшими больше лопату, чем крем для рук… Ан, видишь, как получилось. Сама не ожидала.
Десять лет. Целое десятилетие мы с Альбертом, с моим профессором, идем по жизни рука об руку. Кто бы сказал — сама бы не поверила, сочла бы, что у говорящего «крыша поехала». Где я, деревенская баба из медвежьего угла, и где столичный профессор с его миром формул, книг и высокой культуры? Но… судьба. Она не спрашивает резюме и не смотрит на дипломы. Она просто сводит тех, кто нужен друг другу, как две половинки разбитого когда-то сердца.
Об одном жалею — и это тихая, ноющая нота в общем гимне нашего счастья: поздно встретились. Не случилось у нас общих малышей, не услышали мы в доме крика новорожденного, в котором смешалась бы наша кровь. Но знаете что? С годами я поняла — все это ерунда. Родство по крови — не единственное и не самое главное. Киньте в меня камень те, кто не верит. Мой Саша, не знавший родного отца, и мой Альберт, не имевший своих детей, сейчас — сын и отец. Настоящие. Без всяких оговорок. И Лиза — моя дочь. Я, железная Клавдия, учусь у нее быть… слабой. Но сильной в этой самой слабости, в умении доверять, принимать заботу, не взваливая все на свои плечи. Она у нас умница и боец. Когда Аленке исполнился год, Лиза подала документы на заочное отделение экономического факультета. Альберт стал ее репетитором, «поднатаскал», как он говорил, по всем предметам. И вот она — дипломированный специалист с «вышкой». И продолжает вести все дела мужа. Их скромная СТО за эти годы разрослась в целый придорожный комплекс: ремонт, покраска, автомойка и даже свой магазин запчастей. Смотрю на них — душа поет. Мир да лад.
А уж внуки… Наше главное богатство. Аленке уже десять. Наша умница, наша звёздочка. А Льву, нашему Львёнку, — четыре. Он уже вовсю крутит болты в папином гараже и старательно забивает гвозди (правда, чаще по пальцам). Смена папина растёт.
Жизнь, однако, вносит свои коррективы. Мы с Альбертом три года назад переехали в Москву. Из-за Аленки. Её дед, наш профессор, начал учить её считать и читать едва ли не с двух лет. А потом подключились английский и немецкий — он говорил с ней на этих языках, как в сказке. В первый класс она пошла настолько подготовленной, что её после первого класса перевели сразу в третий. Когда она окончила начальную школу, на семейном совете (а у нас все важные решения — только так, всем миром) постановили: надо ехать в столицу, отдавать её в сильную школу. Альберт нашёл школу с физико-математическим уклоном и углублённым изучением языков. Спорить было бессмысленно — светился в его глазах тот самый, профессорский азарт.
Трудно мне, ох как трудно было менять привычный уклад! Из своего царства, где каждый куст родной, в огромный, шумный, вечно куда-то спешащий город. Но что не сделаешь ради детей и внуков? Дети остались в деревне — бизнес не бросишь. Но мы теперь как добрые кочевники: то мы мчимся к ним, на простор, на запах скошенной травы и дымка из трубы, (дым только во времянке, потому что печь оставили, когда газ проводили) то они — к нам, в столицу, за культурной программой и новыми впечатлениями. Саша купил хороший, надёжный внедорожник, теперь дорога не в тягость, а в радость.
Мы тоже прикупили современную машину, а"Волга"у нас как раритет теперь.
Альберт немного преподаёт в университете, говорит, «чтобы мозги проветривать», да и студентов молодых тянет.
- Сейчас опять модно образование, умным быть, — с удовлетворением замечает он. А я… я занимаюсь нашим московским гнездом, встречаю внучку из школы, провожаю, кружки, секции... учу её печь пироги по моим рецептам. Вся я такая «за мужем»… Но характер, он ведь — не причёска, его не изменишь. Иногда во мне просыпается та самая, бунтарская Клавдия, и тогда в квартире может грянуть гроза по пустяковому поводу.
Но мой профессор — умный мужчина. Очень. Иначе не стал бы профессором. Он не спорит, не доказывает. Он просто… приглашает меня на свидание. Выходит из кабинета с букетом мимозы или тюльпанов, ромашек (знает, что розы я считаю излишеством), надевает тот самый свадебный костюм и говорит: «Клавуся, я забронировал столик в том тихом ресторане. Потанцуем?» И мы идём. Пьём чай с дорогим, изысканным десертом, танцуем под тихую музыку, и весь мой бунт тает, как снег под мартовским солнцем. Мы до сих пор дружны с Лили и Георгием. Они — наша московская семья. А вот нашей бабушки Полюшки, как ласково называла её Аленка, нет с нами уже три года. Пусто без её хриплого смеха, без её острых, как булавки, замечаний. Она была нашей Фаиной Раневской, и её «перлы» мы до сих пор цитируем, с грустью и улыбкой.
Лили… Я всегда с легкой завистью смотрела на её хрупкую, изящную фигуру. Пока не узнала правду. У неё была онкология. Несколько лет борьбы, выматывающей до последней капли сил. Они подняли тогда всех — связи, деньги, лучшие клиники. «Клавочка, да разве мы думали о деньгах? — рассказывал Альберт, и голос его дрожал. — Готовы были продать последнюю рубашку, последнюю майку…» Две тяжелейшие операции, химия, долгое, мучительное восстановление… И — чудо. Они победили. Сейчас, тьфу-тьфу-тьфу, с Лили всё хорошо. Вот и думай после этого: лучше быть худой, но больной, или… полненькой, как я, но здоровой? Я выбрала второе. Окончательно и бесповоротно.
За эти десять лет мы не просто жили — мы учились жить. Упорядочили быт, нашли свой ритм. Объездили пол-России — от Карелии до Байкала, побывали и за границей, куда раньше и мечтать не смели съездить. Альберт открыл для меня мир путешествий, а я для него — мир простых, земных радостей: смотреть на закат над рекой, молчать вместе у костра, есть с одного блюда. Надо уметь не только работать, но и отдыхать, — а я ведь только вкалывать умела. Теперь умею и то, и другое. Саша с Лизой, глядя на нас, тоже научились устраивать себе полноценный отдых два раза в год. Хозяйство в деревне мы сократили до разумных пределов — оставили только кур для своих яиц, огород сажаем ровно на две семьи, без фанатизма.
Дача — наша отдушина, место силы. Аленка называет её «сказочным домиком». И правда, на фоне вырастающих вокруг безликих коттеджей-дворцов из стекла и бетона, наш старый, деревянный, с мезонином и резными наличниками дом кажется живым существом, сошедшим со страниц русской сказки. В нём — история. В каждом скрипе половицы, в каждом потрескавшемся от времени кирпиче печи. Он тёплый, как ладони матери, и родной до слёз.
И страна наша… Она медленно, с трудом, но поднимается с колен. Мы это чувствуем на своей шкуре. Появилось столько нового, о чём раньше и слыхом не слыхивали! Компьютеры, сотовые телефоны (а помнится, один аппарат на полсела был!), интернет, который соединил нас с миром. Наша «Счастливая Жизнь» и вправду ожила. В деревню потянулась молодежь, семьи. Появились фермеры — люди, которые хотят работать на земле, а не бежать от неё. Четыре пустующих дома в нашем «Медвежьем углу» обрели хозяев. В одном поселилась многодетная семья, сразу завели коров, бычков. Теперь у нас всегда есть парное молоко, густая сметана, творог, пахнущий солнцем. Неподалёку построили современную животноводческую ферму. Это значит — работа для людей, жизнь для деревни. Поля, которые десятилетиями зарастали бурьяном, снова вспаханы. На них колосится зерно, зеленеет свёкла, наливаются соком овощи.
Жизнь налаживается. Тихо, неспешно, но верно. И мы этому безмерно рады. Рады, что закончились те лихие «войны» с «братками», что можно, наконец, забыть про карабин в сейфе и жить просто. Без оглядки. Дышать полной грудью.
Будем жить! Внуков растить, мудрости им передавать. Может, и до правнуков Бог даст дожить. Здоровье пока, слава Богу, не подводит — и у меня, и у моего Берта. Мы часто гуляем вечерами по московским паркам, держась за руки, как самые что ни на есть молодые. Хотя… А мы и не старые! Всего-то… всего-то десять лет настоящего счастья и большой любви позади. А впереди, хочется верить, их ещё немало.
А любовь… Она, знаете ли, лучше всякой пластической операции. Она не разглаживает морщины — она делает их мудрыми и дорогими. Не меняет черты лица — а освещает его изнутри таким светом, перед которым меркнет любая молодость. Она не добавляет лет жизни, но наполняет жизнь таким смыслом, ради которого стоит просыпаться каждое утро. Даже в дождливую московскую погоду. Особенно — в дождливую погоду, когда знаешь, что дома ждет чайник, заварка с мятой и Он. Тот самый, что когда-то забрёл в твой дом в дырявом носке и навсегда остался в твоём сердце.
Вот и вся наша необычная история. История о том, как «Счастливая Жизнь» нашла своих жителей. И как они, вопреки всему, сумели её удержать, вырастить и сберечь. Для себя. И для тех, кто придёт после.