Буря бушевала внутри меня со страшной, разрушительной силой. Давно такого не было — чтобы обида, ярость, жажда справедливости и дикое желание мести сливались в один пылающий, неуправляемый комок, колотящийся под ребрами. Это вам не муляж старой мины или игрушечной гранаты, которыми можно попугать — это был настоящий, глубинный взрыв Клавдии. Той самой, которая годами сама себе и мужик, и баба, и стена каменная.
Я рубила кабачки на крыльце сарая с таким остервенением, что куски мякоти и семечки летели во все стороны, как осколки. Нож в руке был продолжением моего гнева. Потом, механически, накормила всех — кур, коз, поросят, бросив им корм так, что они отшатнулись, испуганно похрюкивая и кудахча . Вернулась в дом, обмылась чуть теплой водой из-под крана, не чувствуя холода, и намертво захлопнулась в спальне. Позвонила Лизе , голос был хриплым, чужим: «Дочка, голова раскалывается, приболела. Не подходите, не заходите, вдруг грипп какой, Аленку жалко. Чтоб не заразить .Ужинайте без меня.»
Легла в темноте на кровать половину Альберта , не раздеваясь, уткнувшись лицом в его подушку, которая все еще пахла его одеколоном и бумагой. Слушала, как дождь, словно слепой барабанщик, выстукивает свою бесконечную, тоскливую дробь по оконному стеклу. Мысли кружились вихрем, каждая — уколом яда.
- Дура! Старая, наивная дура! Любви тебе, видите ли, захотелось в старости! Тьфу! Получила — полной ложкой! Рада? Чуяла же сердцем с первой минуты, что нечисто все это! «Профессор»… И что? Сейчас и профессора… да все, в кого не плюнь — бандит или прихвостень! А у этого, выходит, еще и свой «крышеватель» есть, из настоящих, из легенд…
От этой мысли стало физически тошно.
- Вот интересно, Полина Никандровна в курсе «дел» своего любимого Бертика? А может, они там все… такие?
И тут мысль, острая, как лезвие, пронзила мозг: «Я сама! Своими руками… в семью… «Защитила», называется, детей! Привела в дом волка в овечьей шкуре! И Борька, паразит, туда же! Хотя… он же мент! Что с них взять-то, с этих… Все они друг друга стоят! Убью! Вот вернется — и убью голыми руками! А потом… в овраг, кабанам. Скажу — ушел за грибами в дождь и пропал… Ненавижу! Артист… Вот уж точный артист! Лучшая роль!»
Под этот внутренний вой я, измотанная адреналином и горем, незаметно для себя провалилась в тяжелый, беспокойный сон, где смешались образы: блестящий перстень, сигара , испуганные глаза Саши и мое собственное дуло, упирающееся в чей-то живот.
Проснулась я не от звука, а от запаха. Знакомого, резковатого одеколона и чего-то еще — дождя, машинного масла и мужского пота. И от ощущения — меня крепко держали. Его руки обнимали меня сзади, прижимая к себе, а его лицо было уткнуто в мои волосы. Я замерла, а потом рванулась, пытаясь высвободиться.
- Уйди! Отпусти !
- Нет, — его голос прозвучал прямо у уха, тихо, но с такой железной интонацией, что я перестала дергаться. — Сначала поговорим. Вернее, ты меня выслушаешь. А потом… делай что хочешь.
Я лежала, напрягшись, как струна, глядя в темноту.
- Ты… — он начал снова, и голос его смягчился, стал проникновенным, почти шепотом. — Ты очень сильная женщина. Невероятно сильная. Я тобой горжусь. И люблю. Очень. Знаю, что в случае чего… ты не только патроны подавать будешь. Ты прикроешь спину. Да что там спину! Ты грудью закроешь, отстреливаясь до последнего. А потом, если патроны кончатся — зубами, ногтями…
Он замолчал, тяжело дыша. Потом продолжил, и в его словах вдруг прозвучала та самая, настоящая, ненаигральная боль.
- Но ты помнишь, о чем я тебя просил? Что говорил, когда на колено встал и предложил тебе свое сердце, свою жизнь? Ты теперь ЗАМУЖЕМ. ЗА МУЖЕМ. И я… я готов за тебя, за наших детей, за нашу Аленку… на все. В твоих глазах я сегодня не герой. Вообще не герой . Понимаю. Но я готов стать кем угодно — артистом, паханом, даже убийцей, — чтобы вас защитить. Чтобы этот маленький мирок, который мы с тобой построили, стоял.
Он снова замолчал, будто собираясь с мыслями, и я почувствовала, как бьется его сердце мне в спину — часто, неровно.
- Знаешь, был у меня случай, давно. Украли портфель. Не деньги — там их не было. Украли мои рукописи, черновики, «мысли на бумаге». Для меня это было страшнее любой суммы. Через два дня раздался звонок. Меня пригласил «на чай»… Прокоп. Да, тот самый, чье имя я назвал. Он вернул мне все листочки, аккуратно сложенные в портфеле , с извинениями. И знаешь, что он сказал?
Альберт повторил слова так, будто цитировал священное писание, с паузами и особым, почти благоговейным уважением:
«Ты думаешь, мы все тут без чести и совести? Ошибаешься, профессор. У нас свой кодекс. Своя правда. Первым пунктом в нем прописано: Родина — она как мать. Ее надо любить безусловно.Родину, как и мать, не выбирают. За нее — жизнь, кровь, все... Мои деды, отец… они тоже не святыми были. Но в первые дни войны первыми написали не прошение о помиловании, а рапорт — оказать им честь встать в одни ряды с защитниками. И они защищали. Ржев, Москву, Ленинград… И полегли. Не за ордена. За Родину. За мать, дом, семью. Это — свято.Ты работаешь для Родины. И твои предки ей служили. Уважаю! По этому - ты часть этой самой Родины. А еще для мужика - честь , защита женщины! Женщина. Любимая. Семья. Это тоже свято. Мне по моему… статусу, нельзя иметь семью официально. Но любить — никто не запретит. Так вот за свою любовь, за своих любимых я любого… с дьяволом сговорюсь. И если ты мужик, то только от тебя зависит, как будут жить твои любимые . В тепле, сытости и спокойствии, или в страхе и нищете.»
В комнате повисла тишина, нарушаемая только нашим дыханием и заоконным дождем.
- С этим можно спорить, Клава, — тихо сказал Альберт. — О любви к ближнему, о непротивлении злу… Это все правильно в книгах и в храмах. Но когда опасность подходит к твоему порогу, к твоим детям… ты забываешь обо всех высоких материях. Ты просто защищаешь. Всеми доступными способами. Вот и я… я тогда, год назад, был готов на все, лишь бы не сломаться окончательно, защитить тебя . А сегодня… я готов на все, чтобы наша жизнь, наше счастье — оно продолжалось. Да, я притворился «паханом». Использовал старые, грязные связи. Но это была игра. Игра, чтобы отвадить хищников. Ты просто поверь мне. И… стань хоть немного слабее. Пойми — ты ЗА МУЖЕМ. Дай мне быть этим мужем. Но ты же… Клавочка. Ты всегда будешь собой. Просто иногда… будь просто женщиной. Моей любимой женщиной. Мамой наших детей. Бабушкой нашей внучки.
Я слушала. Слушала, и по щекам текли горячие, беззвучные слезы. Они текли от стыда за свою дикую ярость, от страха, который все еще сидел где-то глубоко, и от щемящего понимания — он прав. Окончательно и бесповоротно прав. Со мной трудно. Жизнь, судьба, одиночество — всё сделало меня этакой Железной Дамой, за которой не видно мужчины. Как ему, любому мужчине, рядом со мной быть сильным? Как почувствовать себя защитником, когда его женщина и так всё может?
- Прости, — выдохнула я, с трудом разжимая крепко сжатые губы. — Прости, что… что я такая бешеная. Предупреждала же.
- Знаю, — он обнял меня крепче, и в его голосе зазвучало облегчение. — И люблю. Любую. Такую. Другой не надо.
Он поцеловал меня в мокрую от слез щеку, потом в глаза, осушая соленую влагу.
- Не плачь. Все хорошо. Мы всё продумали. В смотровых ямах, в подсобках — мужики с обрезами сидели. Наш Серега, Витька… Да и в ящике стола у Бориса пистолет был. А те… мы их на входе обыскали под предлогом «пожарной безопасности». Ничего, кроме перочинных ножей, у них не было. Так что… зря ты в нас с сыном не верила. Мы свою семью в обиду не дадим.
- Прости, — повторила я уже тише, поворачиваясь к нему лицом в темноте. — Ну не могу я иначе…
- Знаю. И люблю такую, — он поймал мою руку и прижал к своей груди. — Любую.
Мы лежали молча, и буря внутри меня понемногу стихала, сменяясь усталостью и странным, хрупким миром.
- Спасибо тебе, — прошептала я наконец. — За терпение. И за… любовь. Я тоже… тоже тебя люблю. Очень. Хоть и говорю редко. Ты ж мой… Артист. Мой защитник.
- Вот и решили, — он выдохнул, и всё его тело обмякло от снятого напряжения. — А теперь, Клавочка, я должен тебе признаться… Я чертовски голодный! Совещания такие ну очень выматывают!
Я фыркнула сквозь слезы.
- Ой! А у нас… сегодня Лиза готовила, а я отказалась. У них, наверное, уже всё съедено.
- И я отказался, — сказал он. — Пусть они там вдвоем, с Аленкой, свой ужин доедают. А мы…
Он встал, зажег настольную лампу. В ее мягком свете его лицо выглядело усталым, но глаза снова были родными, моими — без каменной маски и ледяного блеска.
- А мы сейчас сальца нарежем. Огурчиков соленых, капустки хрустящей. Вчерашнюю картошку найду, с яйцами разогрею — знаю, ты так любишь. И чаю крепкого, с вареньем смородиновым. И конфетами обязательно ! А потом… - Он протянул мне руку. - Потом будем танцевать. Под старые пластинки. Как тогда, помнишь? В первую ночь?
- Помню, — улыбнулась я, принимая его руку. В душе что-то дрогнуло и расправилось, как смятый лист бумаги.
И мы устроили наш тайный, ночной пир. Ели прямо со сковородки, стоя у плиты, ту самую картошку с яйцами, заедая прозрачным, ароматным салом и хрустя огурцами так, что звук стоял на всю кухню. Пили чай из больших кружек, и конфеты таяли на языке, как это сладкое чувство примирения.
А потом он действительно поставил пластинку. Тихо, чтобы не разбудить спящих в соседнем доме. И мы закружились в медленном, неумелом танце посреди нашей гостиной, прижавшись друг к другу. Никаких «паханов» и «атаманш». Просто муж и жена. Он шептал мне на ухо что-то нежное и смешное, от чего я снова плакала, но теперь — от счастья. И я чувствовала себя не железной Клавдией, а просто женщиной. Любимой. До головокружения, до самой глубины души. Защищенной. И, наконец, понявшей, что сила — это не только в умении одной держать удар, но и в доверии тому, кто готов этот удар принять за тебя.