Первый призрачный свет февральского утра едва ли пробивался сквозь заиндевевшие стекла, но Клавдия уже не спала. Кухня, озаренная резким светом лампочки под оранжевым абажуром, встретила ее привычным полумраком и запахом вчерашней стужи, прилипшей к бревенчатым стенам. Она, женщина пятидесяти пяти лет, невысокая и плотно сбитая, словно печной горшок, потянулась к выключателю. Ее русые, с проседью волосы были заплетены в растрепанную косу, которая отчаянно норовила распуститься. Фланелевый халат, когда-то яркий, а теперь выцветший до неопределенного цвета, болтался на ней, не в силах согреть пронизывающую утреннюю свежесть. Дом большой, не натопишь. Остывал за ночь.
— Так! Уже десятое февраля! — прошептала она, и ее голос прозвучал громко в гробовой тишине. Дрогнувшими от прохлады пальцами она оторвала очередной лист календаря. Календарь висел над столом, зажатый между двумя окнами, как единственный свидетель бегущих дней. — Скоро весна...
Слова повисли в воздухе пустой формальностью. Она сложила ладони домиком, прижалась лбом к холодному стеклу и выглянула во двор. Мир за окном был черно-белым: уродливые сугробы, почерневший от сырости забор, скелеты яблонь, груш и вишень в мареве предрассветного тумана. Шарик спрятался в будке. Старый уже рано вставать.
Рука сама потянулась к чайнику на плите, чугунный, тяжелый, он был единственным источником тепла. Да печка в которой еще тлели угли. Горлышко обожгло пальцы. Горячий.
В духовке примостился кот. Спал, свернувшись калачиком.
Умывалась она под рукомойником, резко поворачивая скрипящий кран. Холодная вода заставила вздрогнуть и на мгновение прочистила сознание от тягучих снов. Налив чай в большой бокал с отбитым краем, она достала из стола оставшиеся с вечера пышки — они слегка зачерствели, но на мягкий хлеб уже вчера не было сил. Сегодня надо испечь. Баночка с яблочным повидлом, сваренным еще прошлым летом, бросила в серость кухни единственный яркий акцент. Пальцем она добавила звук радио на стареньком приемнике «Спидола».
Голос диктора, ровный и безразличный, лился как тонкая струйка дыма: «...на бирже цены продолжают расти... правительство обещает стабилизировать ситуацию... в Чечне...»
— Вы б лучше сказали, когда в стране порядок наведете! — откусывая вязнувший во рту кусок пышки, недовольно пробурчала женщина. Голос ее был хриплым после сна. Эти новости были как фон к завыванию ветра за окном — что-то далекое, не имеющее к ней никакого отношения.
На дворе был 1995 год... Год не шагал по стране, нет, он катился по ней тяжелым асфальтовым катком, без разбора сминая судьбы, надежды, жизни. Люди уже не строили планов на лучшую жизнь; все их помыслы, все силы уходили на одно — выжить. Выжить во что бы то ни стало.
Выжить... А вот их деревня не выжила. «Счастливая жизнь»! Название это теперь звучало как злая, циничная насмешка. Видимо, у придумавшего его с чувством юмора все было в порядке. Даже слишком...
Деревня находилась в самом сердце некогда необъятной родины. В красивейшем месте. С одной стороны подступал темный, хвойный лес, за ним петляла речка, скрытая под снегом и льдом. С другой — расстилались необъятные поля, которые сейчас, словно раны на теле, зарастали бурьяном и молодым кустарником. Деревня опустела, вымерла, как вымирают звери в лютую зиму без подкормки. Еще теплилась жизнь вдоль дороги, ведущей к федеральной трассе, а здесь, под самым лесом, в так называемом «Медвежьем углу», царило царство тишины и забвения.
Здесь всего-то десять домов было. Но каких! Добротных, рубленных из кондового дуба, на века. Все жители — работники лесхоза. Вот и отец Клавдии был лесником, его уважали на весь район. Мать, в конторе работала, выписывала накладные, следила за хозяйством, все учитывала. В конторе пахло лесом, свежей бумагой и махоркой. А сейчас... Контора — на большом ржавом замке, все начальство отсиживается в райцентре, за пятьдесят километров. Наведываются сюда лишь изредка, по надобности, на своих старых, но ухоженных «Волгах», сторонясь и жалея о потраченном бензине. Вздыхая о прошлом.
В"Медвежьем углу""Счастливой жизни" жила только Клавдия.
Хорошо, что еще дорога какая-никакая осталась. Можно в магазин съездить на видавшем виды УАЗике, стал женщине основным помощником. Продукты, вещи привозил коммерсант по заказу. Спасибо сыну Сашке, он из города снабжает мать продуктами, не бросает. Вот опять распутица на подходе, до конца марта даже этот российский вездеход не всякие ухабы и ямы одолеет. Значит, сидеть Клаве в своем «Медвежьем углу» в полном одиночестве с козой, курами и поросятами. Лишь по теплу сюда наезжают охотники да бывшие хозяева домов попариться в баньке, заглянуть в огород. Сейчас многие за счет этого и выживают, продавая или меняя то, что вырастили на земле, сами кормятся.
Позавтракав, Клавдия скинула халат и переоделась в старые, вылинявшие отцовские брюки, грубый свитер, растянутый до колен, и толстые шерстяные носки. Потом натянула тяжелые, пропитанные старым кремом кирзачи, надела стеганую фуфайку и, повязавшись по-бабьи темным платком, вышла во двор управляться.
На улице только-только серело. Эта предрассветная серость, густая и влажная, словно вата, забивала легкие и навевала тоску, тяжелую, как эти кирзачи. Зима в этот год была снежная, но безрадостная, почти без солнца, с пронизывающими ветрами, выворотившими не одну крышу в округе. Радовало лишь одно, провода надежные, значит, свет есть. Рядом высоковольтная линия проходила, энергетики пока следили за ней. Не добрались сюда еще мародеры-сборщики металлолома, не оставили их в полной тьме каменного века.
Хозяйка, скрипя снегом, заглянула в курятник. Куры, взъерошенные и сонные, встретили ее недовольным квохтаньем. Петух прочищал свое луженое горло. Она насыпала в кормушку запаренного зерна и швырнула половинки подмороженной тыквы, собрала несколько яиц — теплых, чумазых. Неслись куры пока плохо. Холодно и темно, света не хватает. Потом, отворив скрипучую калитку, она направилась к летней кухне — высокому добротному срубу под отдельной крышей. Оттуда нужно было забрать ведра для поросят и козы Машки. Та ходила тяжелая, брюхо отвисло почти до земли. Скоро окотится, будет свое молоко, своя радость и забота.
Сняла с щеколды тяжелый амбарный замок, отогретый дыханием, железный и ледяной. Распахнула дверь, и на нее пахнуло затхлым теплом, смешанным с запахом старого дерева, золы и сушеных трав. В полумраке, слабо рассеиваемом маленьким окошком, стояли лопаты, вилы, грудой лежали мешки. Она привычно подхватила два жестяных ведра, заскрипевших в руках.
Накормив всех, подчистив навоз, налила в миску вчерашнего супа Шарику. Он лениво вылез из будки потягиваясь.
- Надо сказать Сашке, чтоб щенка привез.- посмотрела на пса и пошла в кухню.
Надо печь растопить, поставить варить на вечер скотине, да и хлеб же хотела испечь.
Вошла в кухню. И тут ее взгляд скользнул по старой железной кровати в углу, заваленной всяким хламом и прикрытой сбившимися в комок старыми одеялами. Что-то шевельнулось. Клавдия замерла, ведра застыли в ее натруженных руках. Сердце на мгновение пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной силой, отдаваясь в висках. Из-под грязного ватного одеяла медленно, почти нереально, показалась мужская нога в драном шерстяном носке.
Ледяная волна страха и ярости подкатила к горлу. Рука сама потянулась к рогачу, стоявшему у печи, тяжелому, закопченному, ее главному орудию в борьбе с непослушными поленьями. В другой руке она сжала железный совок.
— Эй! Ты!.. — ее голос, сорвавшийся на крик, прозвучал чужим и диким в гробовой тишине кухни. — А ну, вылазь оттуда! Ты кто такой? Как ты сюда попал?!