Мать сидела на краешке дивана. Как гостья. В своей же квартире.
— Мам, ну ты же понимаешь... — начала Светка, разглядывая свои ногти. Маникюр свежий, дорогой. Перламутровый. — Мы не можем так больше.
Валерий кивал. Зять всегда кивал, когда говорила Светка. Идеальная пара.
— Коммуналка, продукты, лекарства твои... — продолжала дочь, и каждое слово падало на пол, как монета. Звонко. Холодно. — Ты нам дорого обходишься, честно говоря.
Мать молчала. Смотрела в окно. За окном апрель. То снег, то дождь. Не весна ещё. Но не зима уже.
Сорок лет она проработала бухгалтером. Сорок лет считала чужие деньги, экономила на себе, откладывала на детей. На Светку. На её институт, свадьбу, первый взнос за эту самую квартиру, где теперь сидела как гостья.
— Мы тут посоветовались с Валерой — Светка бросила быстрый взгляд на мужа. — И решили... ну, в общем, есть вариант. Дом престарелых. Хороший! Не думай, что какой-то... Там уход, питание, всё. И нам будет легче, и тебе спокойнее.
Легче. Спокойнее. Слова-обёртки. Красивые. А внутри пустота.
— Когда? — спросила мать. Голос не дрогнул. Удивительно.
— Ну... — Светка заёрзала. — Места освободятся через месяц. Как раз твой день рождения будет. Семьдесят пять. Считай, подарок судьбы.
Валерий опять кивнул. Автоматически.
Мать встала. Прошла на кухню. Поставила чайник. Достала три чашки. По привычке. Хотя понимала — пить они не останутся. Уйдут сейчас. Облегчённо выдохнут в лифте. Обсудят в машине, какая она, старая дура, спокойно всё восприняла.
— Мам, ты не обижайся — крикнула Светка из комнаты. — Это правда лучший вариант. Для всех.
Для всех. А она, значит, не «все»?
Месяц пролетел
Как будто не жизнь, а репетиция перед главным спектаклем. Светка приезжала дважды. Привозила бумаги на подпись. Договор с пансионатом. Доверенность на квартиру. Мать подписывала молча. Не читала даже. Зачем?
По вечерам она сидела у окна и считала. Сколько раз Светка звонила просто так, без просьб? Раза три за год. Сколько раз говорила «спасибо»? Не считала. Ноль не считается.
А потом случилось то, что случилось.
Звонок в дверь. Поздно. Почти одиннадцать. Мать открыла и опешила. На пороге Светка. Лицо в слезах, тушь потекла. Рядом Валерий. Бледный. Губы тонкие, как ниточки.
— Мам... — выдохнула дочь и рухнула на грудь матери. — Мам, нас кинули. Кинули! Понимаешь?! Все деньги... Фирма Валеры обанкротилась. Банк квартиру забирает. Мы... мы на улице остаёмся.
Мать гладила её по спине. Автоматически. Как в детстве, когда Светка коленку разбивала.
— Мам, можно мы у тебя поживём? — Валерий впервые говорил сам. Без кивков. — Ну, временно. Месяц-два. Пока не найдём что-то...
Временно. Месяц-два.
Мать посмотрела на них. На дочь с размазанной тушью. На зятя с потухшими глазами. И вдруг поняла — они не изменились. Совсем. Так же смотрят только на себя. Так же считают, что мир им должен.
— Проходите — сказала она. — Чай будете?
Они вселились на следующий день. С вещами. Много вещей. Коробки, сумки, чемоданы.
— Мам, ты ангел — сказала Светка, разбирая сумку. — Мы тебе потом всё вернём. Всё компенсируем.
Потом. Вернём. Слова-фантики.
Неделя прошла тихо. Мать готовила, убирала, стирала. Как всегда. Светка и Валерий искали работу. По объявлениям. По знакомым. Вечерами сидели и что-то обсуждали. Шёпотом.
На восьмой день мать услышала разговор. Случайно. Проходила мимо двери.
— Слушай, а может, правда? — это Валерий. — Ну, оформить на себя? Она же согласилась тогда на доверенность...
— Не знаю — Светка помолчала. — Рискованно. Вдруг передумает?
— Да какое передумает! Она же старая. Ей всё равно уже. А нам надо как-то выкручиваться...
Мать отошла от двери. Тихо. Осторожно. Села на кухне. Разволновалась. Не от обиды. От ясности. Всё встало на места. Пансионат. Доверенность.
«Временно». План. Чёткий. Холодный. Расчётливый.
Утром она встала рано. Оделась. Вышла из квартиры тихо. Светка с Валерием ещё спали. Они теперь до полудня валялись, потом начинали искать работу в интернете.
Мать поехала в банк. Потом к нотариусу. Потом в юридическую контору. К вечеру вернулась усталая, но спокойная. Впервые за месяц — спокойная.
Светка встретила на пороге:
— Мам, где ты была?! Мы волновались!
Волновались. Смешно.
— Дела были — ответила мать. — Садитесь. Поговорить надо.
Они сели. Настороженно. Мать достала папку с документами.
— Значит так — начала она. Голос ровный. Твёрдый. — Доверенность, которую я подписала, я отозвала. Сегодня. Квартира остаётся моей. Вы живёте здесь неделю. Ровно неделю. Потом съезжаете.
— Мам, ты чего?! — Светка побледнела. — Мы же... мы же договорились! Временно!
— Договорились — кивнула мать. — Временно. Неделя — это временно. За это время найдёте вариант. Вы же молодые. Энергичные. Или в пансионат поедете. Тот, что вы мне выбрали. Места как раз освободились.
— Мам!
— Не мам — мать положила руку на стол. — Знаешь, что я ещё сделала? Завещание написала. Квартира после моей смерти отойдёт детскому дому. Тому, где я волонтёром работаю. Так что можешь не ждать. Не дождёшься.
Валерий вскочил:
— Вы... вы не имеете права!
— Имею — мать посмотрела на него. Долго. — Это моя квартира. Я столько лет на неё работала. И распоряжаться ею буду я. А ты, Валерий, можешь дальше кивать. Только не здесь.
Тишина стояла такая, что слышно было, как за окном ворона каркнула.
— Ты это серьёзно? — прошептала Светка. — Мам... я же... твоя дочь...
— Дочь — повторила мать. — Дочь... Знаешь, когда я в последний раз слышала от тебя «как дела, мам»? Не «дай денег». А просто «как дела»?
Светка молчала.
— Вот и я не помню — закончила мать.
Они съехали через три дня. Хлопнули дверью. Светка кричала что-то про неблагодарность, про то, что мать пожалеет. Валерий молча таскал коробки.
Мать стояла у окна и смотрела, как они грузят вещи в такси. Маленькое. Дешёвое. Не та иномарка, на которой приезжали месяц назад.
Когда машина уехала, она села на диван. На свой диван. В своей квартире. И заплакала. Не от жалости. От облегчения.
Потому что наконец-то она перестала быть гостьей. В собственной жизни.
А Светка...
Светка позвонит. Через месяц. Или два. С просьбой. Или с претензией. И мать возьмёт трубку. Потому что она мать. Но в квартиру уже не впустит.
Некоторые уроки стоят дорого. Очень дорого. И иногда платят не те, кто учит.
А те, кого учат.
Прошло полгода
Полгода тишины. Никаких звонков. Никаких сообщений. Светка словно испарилась. Растворилась. Мать иногда набирала её номер, но так и не нажимала на кнопку. Зачем?
Она научилась жить по-новому. Завтракала не впопыхах, а медленно, смакуя кофе.
В детском доме, куда она завещала квартиру и где до сих пор подрабатывала волонтёром, её встречали как родную. Дети липли к ней, звали бабулей Леной. Она читала им сказки, учила печь пироги, слушала их истории. Настоящие истории. Без фальши.
Но по ночам всё равно было тяжело. Лежала и думала: а может, зря? Может, надо было простить? Принять обратно? Ведь она же мать...
А потом вспоминала их лица. Когда говорили про пансионат. Когда шептались про доверенность.
Нет. Не зря.
Звонок раздался в субботу. Утром. Мать поливала цветы на балконе. Развела целую оранжерею.
Телефон завибрировал. Светка.
Сердце забилось быстрее. По привычке. Материнское сердце — оно всегда переживает, даже когда не должно.
— Алло?
— Мам... — голос дочери был странный. Усталый. Какой-то... сломанный. — Можно я приеду? Просто поговорить.
Мать посмотрела на телефон. На цветы. На апрель за окном.
— Приезжай — сказала она. — Только предупреждаю сразу: ночевать не оставлю. И денег не дам.
— Я не за этим — тихо ответила Светка. — Я просто... просто приеду. Можно?
— Можно.
Светка появилась через час. Без косметики. В простых джинсах, растянутом свитере. Похудела. Волосы собраны в хвост. Не та глянцевая дочь, что месяц назад вещи забирала.
Сели на кухне. Пили чай. Молчала долго. Мать не торопила.
— Мам — наконец выдохнула Светка. — Валерий ушёл. Две недели назад. Нашёл другую. Помоложе. С квартирой. — Усмехнулась криво. — Логично, да? Зачем ему обуза с проблемами.
Мать поставила чашку. Осторожно.
— И что теперь?
— Снимаю комнату. В коммуналке. Работаю в супермаркете. Кассиром. — Светка посмотрела в окно. — Смешно, правда? Я же менеджером была. Презентации делала. А теперь пробиваю молоко и хлеб.
— Не смешно — сказала мать. — Честная работа — не смешная.
— Я пришла не за жалостью, — быстро проговорила дочь. — И не за деньгами. Честно. Просто... просто хотела сказать... — Голос дрогнул. — Прости. Прости меня, мам. За всё. За пансионат. За то, что сказала тогда... про то, что ты дорого обходишься. За то, что не звонила. Не интересовалась. За то, что считала тебя... обузой.
Слёзы потекли. Тихо. Настоящие.
— Я поняла всё только когда осталась одна. В этой комнате. Поняла, каково тебе было. Когда мы... когда я... — Светка вытерла лицо ладонью. — Мне стыдно. Так стыдно, что хочется провалиться. Но я должна была сказать. Должна.
Мать молчала. Внутри всё перемешалось. Обида, жалость, любовь, боль. Хотелось обнять. Хотелось закричать: «Почему только сейчас?!» Хотелось прошептать: «Всё прощаю, доченька...»
Но она просто сидела. И слушала.
— Я не прошу простить сразу — продолжала Светка, глядя на пол. — Я не прошу взять обратно. Я понимаю. Ты имеешь право меня ненавидеть. Имеешь право закрыть дверь и не открывать никогда. Но я... я хочу попробовать. Исправиться. Стать... нормальной дочерью. Если ты позволишь. Если дашь шанс.
Мать встала. Подошла к окну. Посмотрела на двор. Там дети играли, женщина выгуливала собаку, старик на скамейке газету читал. Обычная жизнь. Простая.
— Знаешь, что я поняла за эти месяцы? — сказала она, не оборачиваясь. — Что прощать. Не значит забывать. Что любить. Не значит терпеть всё подряд. Что быть матерью. Не значит быть ковриком, об который вытирают ноги.
Светка всхлипнула за спиной.
— Я прощаю тебя — мать обернулась. — Но на других условиях. Ты будешь приезжать. По субботам. На чай. Просто поговорить. Не просить. Не жаловаться. А именно говорить. Делиться. Интересоваться. Как люди нормальные. Согласна?
Светка кивнула. Часто-часто.
— И ещё — добавила мать. — Квартира остаётся детскому дому. После меня. Это не изменится. Если ты хочешь быть дочерью. Будь ею не ради наследства. А ради нас. Понимаешь?
— Понимаю — прошептала Светка. — Честное слово, понимаю. Мне уже... мне уже не нужна твоя квартира. Мне нужна ты. Просто ты.
Мать подошла. Села рядом. Взяла дочь за руку. Холодную, тонкую.
— Тогда попробуем — сказала она. — С чистого листа. Медленно. По чуть-чуть.
Светка прижалась к её плечу. Как в детстве. Когда приходила с разбитой коленкой.
— Спасибо, мам — выдохнула она. — Спасибо...
Они сидели так долго. Пили чай. Говорили о пустяках. О погоде, о цветах на балконе. Не о главном. Главное было сказано.
Когда Светка собиралась уходить, мать протянула ей пакет:
— Пироги. С капустой. Твои любимые. Возьми.
Дочь взяла. Прижала к груди.
— Спасибо. Приеду в субботу?
— Приезжай.
У двери Светка обернулась:
— Мам... а дети в приюте... они хорошие?
— Золотые — улыбнулась мать. — Хочешь, познакомлю как-нибудь?
— Хочу — кивнула Светка. — Очень.
Когда дверь закрылась, мать вернулась на кухню. Села у окна. Посмотрела на двор. Светка шла к остановке, пакет с пирогами прижимала бережно.
И впервые за полгода мать почувствовала: всё правильно. Всё именно так, как должно быть.
Они заплатили. Оба. Светка — унижением и одиночеством. Мать — болью и разрывом.
Но счёт был оплачен. Полностью. Теперь можно было начинать заново.
В следующую субботу Светка пришла с букетом тюльпанов. Жёлтых. Мать любила жёлтые.
— Как дела, мам? — спросила она. И в этом вопросе не было формальности.
Было искреннее желание узнать ответ.
— Хорошо — ответила мать. — А у тебя?
И они говорили. Два часа. О работе, о курсах, о детях из приюта…
Когда дочь уходила, мать смотрела ей вслед и думала: а ведь они справились.
Выкарабкались из той ямы, куда сами себя загнали.
Не сразу. Не легко. Но справились. И это дорогого стоит.
Рекомендую:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие публикации.
Пишите комментарии 👇, ставьте лайки 👍