В прихожей пахло дорогим одеколоном Гены — смесью сандала и самоуверенности — и чем-то еще, едким, похожим на запах лекарств, который Вера принесла на себе из больницы. Влажный декабрьский воздух просачивался сквозь приоткрытую дверь, заставляя ее кутаться в старое пальто.
Вера стояла, опираясь рукой на стену, и чувствовала под пальцами шероховатость итальянских обоев с золотистым тиснением. Три года назад она лично вымеряла каждый рулон, а теперь эти стены казались ей чужими и холодными, как кафель в операционной.
Гена стоял напротив, вальяжно прислонившись к дверному косяку, и вертел в руках связку ключей. Металлический звон резал слух, отдаваясь тупой болью внизу живота — там, где под слоями бинтов заживал свежий шов. После серьезной операции прошла всего неделя, и каждый вдох давался Вере с трудом, словно легкие наполнили свинцом.
— Ты слишком слабая для жизни, — бросил Гена, глядя куда-то мимо ее глаз, на пятно от мокрого зонта на полу. — Сама подумай, ну куда ты пойдешь? Ты же без меня и шага не ступишь. Собери остатки гордости, Вера. Такси внизу, я оплатил до твоей матери.
Он говорил это так буднично, будто заказывал пиццу, а не выставлял жену на улицу в разгар зимы. Вера смотрела на его гладко выбритое лицо и не узнавала человека, с которым делила постель десять лет. В голове набатом стучала мысль: «Как? Как можно выгнать ту, что всего неделю назад вышла из-под ножа хирурга?».
— Гена, мне негде там спать, у мамы ремонт в разгаре, — голос Веры сорвался, превратившись в беззащитный шепот. — Суд не позволит тебе выставить меня «в никуда» сразу после больницы, тем более в такой сезон.
— Суд? — Гена коротко, по-хозяйски хохотнул. — Вера, детка, очнись. Квартира куплена мной до брака. По закону ты здесь — никто. И срок твоего гостевания вышел.
Вера почувствовала, как по спине пробежал липкий холод. Она знала, что по документам жилье принадлежит ему. Но она также помнила, как три года назад продала свою наследственную дачу, чтобы превратить эту «бетонную коробку» в элитное жилье. Она помнила счета за перепланировку, чеки на кухонный гарнитур стоимостью в машину и договор с дизайнером, где стояла ее подпись.
— Ты забываешь про ремонт, Гена, — она попыталась выпрямиться, игнорируя вспышку боли в боку. — Мы вложили в эти стены мои «дачные» деньги. Суд признает это значительным улучшением имущества. Ты не можешь просто вычеркнуть мои вложения из этой квартиры.
Гена на мгновение замер, и в его глазах промелькнула тень замешательства, тут же сменившаяся яростью. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Вера ощутила запах его дыхания — кофе и мятная жвачка — и непроизвольно вжала голову в плечи.
— Попробуй докажи, — прошипел он, хватая ее за локоть. — Ты слабая, Вера. У тебя даже на адвоката денег нет, все на шмотки спускала. А теперь — на выход. Пока я добрый и не вызвал наряд.
Он потянул ее к дверям. Боль в животе стала невыносимой, перед глазами поплыли черные круги. Но в этот момент, когда его пальцы больно впились в ее кожу, внутри Веры что-то окончательно надломилось. Это была не та слабость, о которой он говорил. Это была точка кипения.
— Пусти, — она оттолкнула его руку с неожиданной силой. — Если ты сейчас меня тронешь, я вызову полицию. И поверь, они приедут быстро, а семейные разборки с рукоприкладством после операции — это не то, что нужно твоей репутации в офисе.
Она развернулась и, шатаясь, вышла в подъезд. Двери лифта с лязгом закрылись, отрезая ее от прошлой жизни. На улице пахло мокрым асфальтом и выхлопными газами. Серое небо Москвы давило на плечи, а путь до материнского дома обещал растянуться на мучительные два часа в пробках.
Но Вера знала одно: она не пропадет. У нее в сумке лежала папка, которую она предусмотрительно забрала еще до больницы. Папка с теми самыми чеками на ремонт.
***
Вера сидела на краю старой тахты в маминой «однушке». В комнате пахло нафталином и жареным луком. Мама на кухне гремела чайником, стараясь не смотреть на дочь — боялась расплакаться. Вера же не чувствовала ничего, кроме тупой пульсации в районе шва. Перед ней на низком журнальном столике лежала та самая папка.
Она дрожащими пальцами вытянула договор с фирмой «СтройПрестиж». Именно им она отдала три миллиона рублей, вырученных с продажи бабушкиной дачи. Вера помнила каждую деталь: как улыбался прораб, как Гена хлопал его по плечу, называя «своим человеком».
— Алло, это «СтройПрестиж»? Это Вера Николаева. — Вера прижала телефон к уху, чувствуя, как внутри все сжимается. — Я бы хотела получить акт сверки по ремонту объекта на Цветном бульваре.
— Девушка, вы ошиблись, — ответил мужской голос на том конце провода. — Мы не занимаемся ремонтами. Мы поставляем песок. И никакой Верой Николаевой в базе не пахнет.
Вера почувствовала, как по лицу поползла липкая бледность. Она перепроверила номер. Тот же. Посмотрела на печать. Синий оттиск выглядел солидно, но теперь казался издевкой. Гена не просто нашел бригаду. Он подсунул ей «пустышку», фирму своего друга детства, Пашки. Все ее деньги ушли не на официальный ремонт, а в карман Гене через фиктивные договоры.
По закону, если она не докажет, что средства пошли именно на улучшение жилья, квартира останется неприкосновенной собственностью Гены. А чеки? Без подтверждения от живой фирмы они — просто бумажки для растопки камина.
Вера закрыла глаза. Перед мысленным взором встал образ Гены — его самодовольная ухмылка в дверях. Он просчитал это три года назад. Он изначально строил этот дом как ловушку, где у Веры не будет даже права на щепку от паркета.
— Дочка, ну что там? — Мама вошла в комнату, неся кружку с крепко заваренным чаем. — Юрист что говорит?
— Юрист говорит, что я купила Гене квартиру на свои деньги, мама. И по документам я это сделала добровольно, — голос Веры был сухим, как старый пергамент. — Фирмы нет. Денег нет. Есть только стены, которые молчат.
Она резко встала, и острая боль тут же напомнила о себе. Вера пошатнулась, схватилась за край стола. Она не могла просто сдаться. В этой схеме был один изъян. Рабочие.
Те суровые мужики, которые три месяца долбили бетон и клали плитку, не были призраками. Они пили чай на ее кухне, они жаловались на свои семьи и брали у нее наличные на «допматериалы». Если фирма Пашки — липа, то нанимали их вчерную. И кто-то же платил им зарплату.
Вера вспомнила бригадира — молчаливого Алексея с татуировкой якоря на предплечье. Он тогда оставил ей свой личный номер на клочке обоев, «на случай если кран потечет».
Она лихорадочно начала рыться в сумке, вытряхивая содержимое на тахту: чеки из аптек, паспорт, губная помада, старые визитки... И вот он, смятый клочок бумаги.
— Если ты думаешь, Геша, что я просто утрусь, ты плохо меня знал все эти десять лет, — прошептала Вера.
Она набрала номер. Гудки шли долго, мучительно, перекликаясь с тиканьем старинных настенных часов. На пятом гудке трубку сняли.
— Алло, Алексей? Это Вера. Помните ремонт на Цветном? Мне очень нужна ваша помощь. Нет, не кран. Мне нужно, чтобы вы подтвердили, кто на самом деле платил вам деньги.
На том конце замолчали. Вера слышала тяжелое дыхание и шум стройки.
— Вера Николаевна, — наконец глухо отозвался бригадир. — Я бы рад, да только мне ваш Геннадий Викторович ясно сказал: если рот открою, больше в этом городе ни одного заказа не получу. У него везде связи. Извините.
В трубке раздались короткие гудки. Последняя ниточка оборвалась. Вера опустилась на пол прямо там, где стояла. Слезы, которые она сдерживала весь день, наконец хлынули из глаз. Она была слабой. Она была одна. А против нее стояла машина, отлаженная годами лжи.
В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь заиндевевшее окно, рисуя на полу причудливые тени. Вера сидела в кресле, сжимая в руках остывшую кружку чая. Боль в боку из острой превратилась в ноющую, привычную. Телефон на коленях завибрировал, заставив ее вздрогнуть. Неизвестный номер.
— Вера Николаевна? Это Паша. Друг Гены, — голос в трубке был сиплым и каким-то надломленным. — Нам надо встретиться. Прямо сейчас. Я у вашего подъезда.
Вера почувствовала, как по затылку пополз колючий холод. Она накинула пальто, проигнорировав протестующий возглас матери, и вышла под ледяной ветер. Пашка стоял у черного внедорожника, нервно терзая фильтр сигареты. Под глазами — глубокие тени, руки заметно подрагивали.
— Гена — тварь, Вера, — вместо приветствия выдохнул он, выпуская струю сизого дыма. — Знаешь, что он сделал? Он вчера задним числом переоформил все документы по «СтройПрестижу». Вывел активы, а на меня повесил обналичку и недоимку по налогам за три года. Решил меня «слить», чтобы перед твоим судом чистым остаться. Мол, это я тебя обманул, а он — святой пострадавший.
Вера слушала, и внутри нее медленно, слой за слоем, осыпалась ледяная корка страха. Она смотрела, как Пашка достает из салона увесистую кожаную папку.
— Здесь все, — он протянул ей документы. — Реальные счета, по которым ты платила. Моя переписка с Геной в мессенджерах, где он дает указания завышать сметы и выводить твои деньги на его офшорный счет. И главное — аудиозапись нашего последнего разговора, где он хвастается, как технично «обул» жену-дуру.
Вера взяла папку. Кожа была холодной и шершавой, но тяжесть этих бумаг дарила ей почти физическое ощущение силы. Это было не просто доказательство ремонта. Это был билет в новую жизнь, где Гене не найдется места.
— Почему ты это делаешь? — тихо спросила она.
— Потому что я вор, Вера, но не подонок, — Пашка сплюнул на серый снег. — А он... он никого не жалеет. Иди в суд. Мой адвокат скажет, что я готов свидетельствовать в обмен на чистосердечное. Мы его потопим.
Через два месяца в зале суда было душно. Гена сидел на скамье ответчиков, привычно расправив плечи, и уверенно улыбался своему адвокату. Он все еще верил, что Вера — та самая «слабая девочка», которую можно раздавить одним окриком.
Но когда Вера положила на стол судьи выписки из офшоров и включила запись, на которой Гена со смехом рассказывал, как «удачно пристроил бабушкино наследство», его лицо стало цвета прокисшего молока. Холеная маска сползла, обнажив мелкую, трусливую душонку.
— Это подделка! — выкрикнул он, но голос сорвался на визг.
Судья, строгая женщина в роговой оправе, даже не взглянула на него. Она внимательно изучала документы Пашки.
— Суд признает вложения истца в ремонт личного имущества ответчика значительными, — чеканил ее голос спустя три часа. — Учитывая мошеннический характер действий ответчика и доказанный факт использования личных средств супруги, суд постановляет признать за Верой Николаевной право собственности на 1/2 долю в квартире...
Вера вышла из здания суда. В лицо ударил свежий весенний воздух, пахнущий талой водой и первой надеждой. Она больше не чувствовала боли. Напротив, в теле была удивительная легкость, какой не было даже до операции.
Она увидела Гену у входа. Он стоял, растерянно хлопая по карманами в поисках ключей от машины, которую тоже арестовали в счет обеспечения иска.
— Ты же пропадешь одна, Вера, — зло бросил он ей в спину. — Ты слишком слабая для этого мира.
Вера остановилась, медленно повернулась и впервые за долгое время посмотрела ему прямо в глаза. Спокойно. Почти с жалостью.
— Ты прав, Гена. Я была слабой, когда верила тебе. Но спасибо, что научил меня быть сильной. Ключи от квартиры занеси моему юристу. Теперь это и мой дом.
Она развернулась и пошла прочь, вливаясь в шумную толпу. На ней было ярко-красное пальто — цвет, который она раньше никогда не решалась носить. Вера знала: впереди еще много бумажной волокиты и споров. Но сегодня, впервые за десять лет, она дышала полной грудью. И это дыхание не причиняло ей боли.
P.S. Весь этот цикл рассказов в финальной редакции и удобном формате для скачивания собран [в одной книге].