Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 44
Краем до предела обострённого сознания, в мелькающих вспышках, похожих на стробоскоп сумасшедшего диско, Рафаэль уловил движение. Млауи, их «тень», призрачный и молчаливый спутник, чьё присутствие они давно перестали замечать, материализовался рядом с Пивоваром. Его силуэт, обычно такой мягкий и сливающийся с пейзажем, сейчас был резок, как клинок. Автомат в руках застрочил не оглушительной очередью, а серией коротких, сухих, хирургически точных щелчков-выдохов. Каждый такой щелчок заставлял вздрагивать не воздух, а что-то внутри Рафаэля, в самой грудной клетке.
Его собственное тело стало предателем. Оно онемело, превратившись в тяжёлый, непослушный мешок с костями. Ноги, будто влитые в бетон, не просто не слушались – они отрицали саму команду мозга. Слух пропал, уступив место вакууму, а потом этот вакуум наполнился гулом – низким, вибрирующим, будто голос самой земли. Мир сузился до картинки за толстым, грязным, дрожащим стеклом.
Там, в том, кошмарном измерении, метались тени, падали тела, рвался свет. Здесь же, в его личной звуконепроницаемой капсуле, царил паралич. Инстинкты, все до единого, кричали разное: «БЕГИ!» – но ноги недвижимы; «ЛЯГ!» – но тело окаменело. Он просто замер, отсечённый от реальности лезвием страха и сожаления о том, что так и не взял с собой автомат, оставленный в грузовике. Теперь за такое можно было запросто расплатиться жизнью. Не говоря уже о том, что Креспо ощущал себя предателем.
В это оцепенение врезалась стальная клешня боли. Его рванули так резко и сильно, что хрустнули позвонки. Реальность ворвалась обратно – через жгучую боль в плече и искажённое лицо Нади. Оно было не просто испуганным; оно было чужое. Гримаса, сплавленная из чистой ярости и дикого страха, исказила знакомые черты. Её глаза, огромные и блестящие, ничего не видели, кроме одной цели – тащить. Она не помогала испанцу подняться – выдёргивала его из небытия, как трофей, волокла по грубому брезенту палатки к чёрному квадрату в полу. Оттуда веяло запахом сырой глины и могильного холода. Узкая, почти вертикальная лестница уходила вниз, в абсолютную черноту. Он свалился в эту яму, подхваченный её отчаянной силой.
Наверху продолжался бой. Симфония разрушения, дирижируемая хаосом. Короткие, яростные очереди автоматов сменялись сухими, отчётливыми хлопками одиночных выстрелов. Потом наступали секунды звенящей, обманчивой, давящей тишины – тишины затаившегося зверя, и сердце в эти мгновения замирало, готовое разорваться. И снова беззвучие взрывал новый вихрь стрельбы, ещё яростнее прежнего. Сквозь этот металлический грохот иногда пробивались человеческие звуки – отрывистые, хриплые, нечленораздельные крики. Были ли это команды, проклятия или предсмертные хрипы, понять невозможно.
Минуты в подземной тьме теряли смысл. Они растягивались, как резина, заполняя собой минуты страха, и сжимались в мгновения между близкими разрывами. Звуки боя дышали: то вспыхивали яростным, всесокрушающим хором, то отползали, стихая до тревожного, убийственного шёпота – шороха перебежек, щелчков сменяемых магазинов, приглушённых команд.
Сверху что-то обрушилось с таким грохотом, что Земляный потолок их убежища вздрогнул и заплакал мелкой, едкой пылью. Врачи сидели, вжавшись в стену, едва не задохнувшись в густом облаке, вбиваемом в лёгкие с каждым ударом сердца. Ещё удар. Ближе. Теперь это был не просто звук – пронизывающая вибрация. И тут – новый звук. Не сверху, а прямо здесь. Скрип. Шорох грубой ткани по грубым деревянным ступеням. Кто-то тяжко, с мучительным, прерывистым хрипом, полз вниз. В их темноту. В их последнее убежище.
«Господи, ведь у меня же есть свет!» – мысль ударила, как ток. Пальцы Креспо заскользили по пластику налобного фонаря, нащупывая выпуклость переключателя. Щелчок прозвучал громко. Яркий, режущий луч, как кинжал, ударил в темноту и застыл на фигуре, сползающей по лестнице.
Это был Млауи. Но не тот, которого они знали. Он перебирал руками, волоча за собой нижнюю часть тела. Его левая нога ниже колена была ранена. Тёмная, почти чёрная в слепящем луче кровь залила штанину, превратив её в второй, блестящий и страшный кожух. Автомат болтался на ремне, волочась по ступеням с мерзким скрежетом.
Вспыхнувшие в луче глаза – не человеческие, а загнанного волка, полные боли, паники и невероятной усталости. Отрывистое, свистящее, как у проколотого меха, дыхание. Резкий, непередаваемый запах – едкий порох, кислый пот и сладковато-медная вонь свежей крови. И эта странная, звенящая пауза. Он замер, увидев их. Его рука, большая, с узловатыми пальцами, медленно, с нечеловеческим усилием, поползла к рукояти автомата.
Рафаэль не думал. Его сознание отключилось, уступив место древнему, спинномозговому знанию. Он резко вскинул обе руки ладонями вперёд, к свету. Жест был кристально чист, первобытен: «Смотри. Пусто. Нет оружия. Нет угрозы». Надя следом повторила движение, но её взгляд был не на лице Млауи, а на его ноге. Она показала на окровавленную, неуклюже перетянутую грязным обрывком ткани голень. Под тканью угадывался жёсткий контур – палка, импровизированная шина. А затем эпидемиолог сделала в воздухе вращательное движение указательным пальцем. Бинт. Перевязка.
Млауи, кажется, прочёл этот безмолвный язык. Из-под намотанной на голову синей ткани, скрывавшей половину лица, донёсся низкий, рокочущий, как подземный гул, голос. Отпустил автомат и показал рукой в сторону Рафаэля:
– Руссо? Руссо доктур?
Фраза, облетевшая все горячие точки планеты. Магическая формула, заклинание, в котором – и надежда, и подозрение, и последняя ставка.
– Я. Да. Русский доктор, – выдавил из себя Рафаэль Креспо. Он заставил свой голос быть ровным, спокойным, каменным. Понимал – сейчас любая фальшь, дрожь и резкое движение станут искрой в пороховом погребе. Наверху, над их головой, стрельба ещё перекатывалась отрывистыми, беспорядочными хлопками. Бой выдыхался, затухал. Но здесь, в сырой темноте подвала, под прицелом взгляда раненого, только что начиналась другая битва. Тихая, без выстрелов. За доверие.
А дальше случилось неожиданное. Этот сильный, высокий человек с блестящей кожей цвета тёмного мрамора, до этого момента воплощавший в себе несгибаемую силу и дикую, первозданную красоту Африки, вдруг поник. Неловко, по-детски беспомощно. Он попытался прислонить автомат к земляной стене, но не удержал, и тот с глухим стуком упал на пол. Сам Млауи плюхнулся на ближайшие ящики, будто у него вдруг выбили из-под ног землю.
– Надя, он отключается! Давай, помогай! – резко прошептал Креспо.
Надя сначала не поняла, что она имеет в виду. Парень ведь только что спустился сам, его глаза горели. Но потом она увидела: лицо и шея Млауи под синей тканью неестественно светлели, приобретая пепельный, землистый оттенок. Сам туарег вяло, с отречённым выражением на лице, попытался подняться, опереться на здоровую ногу, но тело его не слушалось, лишь беспомощно дрогнуло.
– Быстрее! Он в шоке, потерял много крови!
Они бросились к нему, подхватили под мышки. Тело Млауи было обмякшим и невероятно тяжёлым. С трудом доволокли до импровизированной скамьи из ящиков, уложили. Парень практически рухнул на неё, голова запрокинулась, и сознание его уплыло в темноту, глубже, чем эта яма.
– Испанец, – Надя смотрела на безжизненно повисшую ногу, – сколько же он с такой раной ходил?! И стрелял...
– Тащи сумки с лекарствами! Скорее антибиотик, болеутоляющее. Скорее всего, кость задета, но пуля прошла насквозь, это хорошо... Чёрт, когда же они перестанут палить?.. Придётся оперировать здесь.
«Здесь» – это был практически погреб, пропахший землёй и затхлостью, наполовину заваленный припасами, куда их, двух русских врачей, затолкали, как ценный груз, когда началась пальба. Воздух был спёртый, пыльный. Лишь бы хватило заряда в налобнике! Рафаэль, сжав зубы, переключил фонарь на минимальную, но достаточную для работы интенсивность. Каждая минута света теперь была на вес золота.
Рана действительно оказалась сквозной. Руки, уже наработавшие алгоритм за сегодня, действовали почти без участия мозга: быстро обколол края обезболивающим, промыл рану антисептиком, наложил давящую повязку, чтобы остановить остаточное кровотечение.
– Рафаэль, что там? – не отрываясь от поиска ампул в сумке, спросила Надя.
– Похоже, кость задета, но чудом цела. Рана сквозная, чистая. Всё промыл. Давай ещё антибиотик, и капельницу, если найдёшь, нужно восполнять объём.
В этот момент звуки боя резко стихли. Не постепенно, а будто ножом обрезали. Осталась только звенящая, абсолютная тишина, давящая на барабанные перепонки сильнее, чем грохот выстрелов.
Надя замерла, затаив дыхание.
– Что там может быть? Туареги ведь победили?
– Не знаю, – прошептал Креспо, тоже прислушиваясь. – Но тихо... Слишком даже. Надо посмотреть.
– Ни в коем случае! – её шёпот стал резким, цепким. – Про нас они знают. А если это не они... – она не договорила, но мысль повисла в воздухе тяжёлым камнем. – ...То, может быть, у нас есть шанс выйти тихо? Пока не поздно?
Сверху что-то грохнуло – не выстрел, а скорее удар. С потолка посыпалась пыль. И тут же, родной, хриплый от напряжения голос:
– Ребята, вы как там? Живы?
– Господи, Пивовар! – выдохнула Надя, и её тело мгновенно обмякло от облегчения. – У нас всё... более-менее. Млауи ранен, обрабатываем. Что там вообще было?
– Банда налетела, – донёсся сверху голос, прерывистый от усталости. – Кто – не знаю. Сейчас местные разбираются. Бандиты откатились, но туареги за ними кинулись. Просто так обиды не прощают. Вы пока не выходите, сидите тихо. Я схожу, машину проверю.
– Сергей, а что с ней? – успел крикнуть Рафаэль.
– Схожу, посмотрю!
Шаги затихли. Надя и Рафаэль замолчали, прислушиваясь к тишине. Полчаса назад они спокойно перевязывали людей, обрабатывали раны. Потом – полчаса ада, огня и стали. А сейчас – эта звенящая, неестественная тишина.
Спецназовец вернулся быстрее, чем они ожидали.
– Машина цела. Задний борт немного продырявлен, но ходовая в порядке. Несколько ящиков с водой украли. Больше никого не видел, всё тихо.
Вскоре внутрь спустился Аббас. Он вошёл спокойно, неторопливо, как будто возвращался с вечерней прогулки, а не из кромешного ада перестрелки. Его лицо было невозмутимо.
– Всё хорошо, не беспокойтесь, – сказал он ровным, бесстрастным голосом. – Это опять были те, что прошлой ночью нападали. Сейчас им не уйти. Наши люди подбили их джип. Пешком в пустыне от туарега не уйти.
Он произнёс это с такой ледяной, абсолютной уверенностью, без тени сомнения или эмоций, что стало почти страшно. Как будто говорил о неизбежном природном явлении – восходе солнца или ночном холоде.
Снаружи, словно по команде, снова затарахтел генератор. Жёлтый электрический свет жёстко пробился сквозь щели в полу.
– Вас проводят в вашу палатку, и принесут ужин, – закончил Аббас как ни в чём не бывало.
Рафаэль не верил своим ушам. Только что был бой. Люди, возможно, погибли. Или вот-вот погибнут в погоне. А тут... ужин по расписанию. Как будто налёт бандитов был не более чем налётом назойливых мух – прихлопнули и занялись своими делами. Как будто так и должно быть. Никакой суеты, паники, лишних эмоций. Эта обыденность была пугающей.
Пивовар проводил их к отдельной, гостевой палатке, уже освещённой изнутри. Рафаэль, оглядываясь по сторонам, не удержался:
– Этот свет... не опасно? Они же нас могут увидеть, если ещё где-то затаились.
– Кто? Нападавшие? – Пивовар мотнул головой в сторону темноты за периметром. – Я так думаю, туареги их не отпустят просто так. Для них скот – это всё. А те на их скот позарились. Тут уж, брат, или ты их, или они тебя. Закон пустыни. А мы... мы пока под защитой этого закона. Пока полезны.