Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 45
Несмотря на полную, сюрреалистичную невозможность всего происшедшего за этот долгий и кровавый день, ужин им действительно принесли. Самый обычный, как будто и не было почти часа хаоса, трескотни автоматов и криков в темноте. Принёс молчаливый юноша с лицом, закрытым платком. Зыркнул по врачам заинтересованным взглядом и тут же ретировался.
Вскоре их компании прибавилось. Пивовар, тяжело вздохнув, откинул полог, впуская внутрь прохладный ночной воздух, пахнущий пылью и дымом. Зашёл, присел на корточки, затем опустился на сложенное одеяло, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости и адреналинового отката. Автомат положил рядом, так, чтобы приклад касался ноги – привычный жест, ставший рефлексом.
На подносе, оставленном юношей, не было ничего экзотического. Мясо, обугленное с краёв, насаженное на плоские деревянные шпажки – очень похожее на шашлык, только с незнакомыми, резковатыми специями. Глубокая глиняная миска с густым, жирным бульоном, где плавали куски корнеплодов и листья каких-то трав. Пресные, плотные лепёшки, ещё тёплые. И большой, потертый до блеска алюминиевый чайник, из горлышка которого тянулся струйкой пар и пахло крепким, почти горьким чаем.
– Лев, а у них, у туарегов… – голос Рафаэля прозвучал негромко, но натянуто, словно струна. Он сидел, поджав ноги, и не прикасался к еде. Его ум, не успевший привыкнуть к грубой материи реального насилия, лихорадочно перемалывал детали пережитого. – Раненые есть? А… погибшие? Они же стреляли… много и долго. И те, и другие. Столько свинца в воздухе было… Кто-то же должен был…
Спецназовец уже пристроил у колен пиалу, отломил кусок лепёшки и макнул в бульон. Жидкость обожгла губы, но согрела изнутри.
– Наверняка, – ответил он, не глядя на Рафаэля, уставившись в темноту за пределами круга света от керосиновой лампы. – Только вот вопрос: реально ли вообще кого-то достать в такой тьме, а? Слепая стрельба на звук. Больше для храбрости. Ерунда всё это. Раненых среди местных я не видел. Наверняка есть, но пока стараются обходиться своими силами. Что касается боевиков, то кто знает? Заводные ребятки. Не остановишь: рванули в пустыню, – он хлебнул бульона, поморщился от жгучего перца, но продолжил есть, зная прекрасно, что это пища здесь топливо, а не удовольствие. – Думаю так: боевики специально пальбу устроили, чтобы скот с перепугу разбежался, а они его потом по одиночке, по каньонам, и поймают. Мне Аббас сказал: «Иди к своим, отдыхай. Здесь пока тихо». Мне дважды повторять не надо.
– Да какой тут отдых… – Рафаэль бесцельно ковырял кусок мяса, но не ел. Его совесть, закалённая в стенах клиники имени Земского, не находила покоя. – Может, всё-таки надо узнать про своих? Вдруг помощь нужна? У них даже антисептика нормального нет. А это – сепсис, газовая гангрена.
Надя, молча наблюдавшая за ними, сидела чуть в стороне, прислонившись спиной к ящику. Она медленно жевала лепёшку, её лицо в полумгле казалось высеченным из камня – усталым и невероятно сосредоточенным. Она подняла на Рафаэля не колючий, как у Сергея, а скорее печальный взгляд.
– Испанец, – сказала тихо. – А если там, в песках, сейчас лежат раненые с той стороны? Бандитской? И тоже истекают кровью. По большому счету, по нашей врачебной совести… мы должны и их лечить? Или как? Где тут граница?
Тяжёлый и неудобный вопрос повис в воздухе.
– Подожди, не гони лошадей, профессор, – Пивовар поставил пиалу, взял миску с мясом. Короткий, колкий взгляд его серых глаз насквозь пронзил Рафаэля. – Мы сюда приехали не судить, не в миротворцев играть и не всех подряд спасать. Мы – приглашённые специалисты. Лесть в их вековые, кровавые разборки – вернейший способ оказаться между. И тогда, поверь, и те, и другие нас прирежут без лишних раздумий. Мы здесь чужаки. Белые. Наши законы, совесть здесь не катят. Тут свои правила. Древние, как эти пески, и жёсткие, как камень.
Надя тяжело вздохнула, погладила ладонью колено. В её движениях читалась невероятная усталость.
– Пивовар прав, Рафаэль, – сказала она, и в голосе сквозь усталость пробивалась твёрдая, отточенная годами подобных командировок сталь. – Мы помогаем тем, кто с нами работает. Кто лоялен руководству Мали, с которым у нас межправительственный договор. Кто обеспечивает нашу безопасность. Все. Здешние законы… их просто нет, в нашем понимании. Есть обычаи. Племенные законы. Кровь за кровь, око за око. Мы туда лезть не имеем права. И не выживем, если полезем. Нас просто сотрут в порошок, и никто даже не узнает, где искать.
– То есть ты хочешь сказать, – голос Рафаэля дрогнул от бессилия и неприятия, – что те бандиты там, в песках, сейчас истекают кровью с пулевыми ранениями, в агонии… и так и останутся? Умрут от шока, кровопотери, на рассвете их найдут дикие звери? И мы, врачи, в сотне метров отсюда, просто… продолжим ужинать?
Глубокая, давящая тишина, воцарившаяся после его слов, была красноречивее любых аргументов. Пивовар упрямо уставился в свою миску, его челюсти напряглись. Надя закрыла глаза на секунду, затем открыла, и в них читалась решимость, добытая дорогой ценой. Их молчание, тяжёлое и неловкое, было для Рафаэля ответом. Жестоким, циничным, но, по всей видимости, единственно возможным в этом месте и в это время.
– Послушай, – наконец мягко начала Надя. – Повторяю: мы здесь гости и технические специалисты, помогающие легитимному правительству Мали восстановить контроль над регионом. Всё. Это черным по белому прописано в наших контрактах, это чётко оговорено на самом верху, в дипломатических нотах и устных инструкциях. Врагам этого государства – а вооружённые банды, нападающие на его мирных граждан и солдат, именно враги – мы не можем оказывать помощь. Это будет расценено как пособничество. Здесь, в этом пекле, где закон заканчивается за краем оазиса, наша клятва Гиппократа упирается в политическую целесообразность, соображения безопасности и выживание миссии в целом. Вот так. Жёстко. Несправедливо. Но – так.
В этот момент, будто сама пустыня решила прервать невыносимый разговор, за пологом раздался едва слышный, но отчётливый шелест песка под чужими ногами. Все трое разом замолчали, застыли, насторожившись. Надя непроизвольно скосила глаза к стволу «ксюхи», которую приставила рядом к ящику. Сергей медленно положил миску и опустил ладонь на рукоять автомата.
Полог приподнялся, не пропуская свет наружу, и в палатку, почти сгибаясь в низком дверном проёме, зашёл Аббас. Его лицо под платком было непроницаемо, но в светлых глазах горела тревога. За ним, как безмолвная синяя тень, проследовал ещё один туарег – невероятно высокий и худой, живое олицетворение пустыни. Он был с головы до ног закутан в выцветшую ткань цвета индиго. Лицо скрывал тагельмуст, оставляющий лишь узкую прорезь для глаз – темных, непроницаемых. В его длинных, жилистых руках, похожих на корни старого дерева, автомат Калашникова с облезлым прикладом смотрелся как естественное продолжение тела.
– Извините, что прерываю ваш ужин, – сказал Аббас без предисловий, его голос был сух, ровен и лишён эмоций, как поверхность высохшего солончака. – Если можно, после еды у вас будет работа. У нас есть раненые. Несколько человек. Вас проводят. – Он коротко кивнул в сторону своего спутника, бросил быстрый, оценивающий взгляд на врачей и так же резко вышел, растворившись в ночи. Второй туарег остался стоять у входа, недвижимый и молчаливый, как каменное изваяние стража из древней гробницы. Только слабый отсвет пламени горелки играл на полированной черноте его автоматного ствола.
В палатке воцарилась тишина. Теперь она была наполнена не только моральной дилеммой, но и прямым, осязаемым долгом.
– Так, Рафаэль, хватит думать, – Надя встряхнулась первой, её голос обрёл привычный, деловой тон, отсекающий все лишнее. – Допивай чай, если хочешь. Собирайся. Нужно посмотреть «трёхсотых».
Она отодвинула свою тарелку и с практичной ловкостью, не вставая с места, достала из-за спины большую зелёную аптечку и тяжёлый металлический ящик с красным крестом – походную хирургическую укладку. Звук щелкающих замков прозвучал необычно громко. Затем её взгляд, расчётливый и оценивающий, упал на неподвижную фигуру в синем.
– Э-э… – она подняла пустой чайник и сделала жест, будто наливает что-то в миску, – горячей воды. Много. Прокипячённой. По-любому понадобится. И чистые тряпки, если есть.
Страж, не сказав ни слова, не изменившись в позе, лишь чуть склонил голову, давая понять, что понял. Затем он так же бесшумно развернулся и растворился в ночи, из которой пришёл. Не прошло и пары минут, как полог снова зашевелился, и туарег вернулся, кивком указывая на выход.
Надя и Рафаэль, уже собрав сумки, набитые медикаментами, бинтами, инструментами в стерильных пакетах, последовали за ним. Рафаэль на ходу натягивал на себя лёгкую куртку с нашивкой красного креста на плече. За ними тенью следовал Пивовар с автоматом.
Снаружи было почти светло – полная, огромная, неестественно близкая луна висела в черном как смоль бархате неба, заливая пустыню, палатки и силуэты верблюдов холодным, мертвенным серебром. Миллиарды звёзд, неведомые жителю мегаполиса, сияли с непостижимой, давящей яркостью. Воздух, остывший после дневного пекла, был чист, прохладен и звонок, словно стекло. Он пах пеплом, верблюжьей шерстью и далёким, едва уловимым ароматом каких-то местных трав.
Их проводник, не оглядываясь, скользил впереди. Его тёмный, закутанный силуэт казался естественной частью этого древнего лунного пейзажа, тенью, отброшенной самими скалами. Он двигался бесшумно, ноги в лёгких сандалиях почти не оставляли следов на утоптанном песке.
Их путь лежал к центру поселения. Минуя тёмные, безмолвные палатки, они вышли на небольшую площадь. В её центре, больше и наряднее других, стояла шатровая палатка из плотной темной ткани, украшенная по низу простым геометрическим орнаментом. Из-под полога, неплотно прикрытого, сочился жёлтый, неровный, мигающий свет – где-то рядом, судя по тарахтению, работал бензиновый генератор. У входа, скрестив руки на груди, стояли двое вооружённых туарегов. Увидев проводника, врачей и их военного советника, они молча расступились, откидывая полог.
Тёплый, спёртый воздух, густо замешанный на запахах крови, пота, лечебных трав и овечьей шерсти, ударил им в лицо. Внутри, на разбросанных по земляному полу одеялах, бурнусах и потрёпанных циновках, лежали и сидели раненые. Свет исходил от трёх лампочек, подвешенных на протянутом от края до края проводе.
Их было пятеро. Один лежал на спине, неподвижно, лицо залито потом, дыхание поверхностное и частое – шок. Другой, помоложе, сидел, сжимая зубами край своего платка, его правая рука была нелепо перевязана окровавленной, грязной тряпкой. Ещё двое, казалось, отделались царапинами, но сидели сгорбившись, вглядываясь в пространство пустыми глазами. И последний, в углу, старик с седой, выбивающейся из-под платка прядью, тихо стонал, прижимая к животу окровавленную массу из тряпок.
В палатке стояла тишина. Ни разговоров, ни плача. Они просто молча смотрели на вошедших чужаков – мужчин и женщину со светлыми лицами, в непривычной одежде, с тяжёлыми сумками. Их глаза в полумгле блестели лихорадочно, настороженно, с немым вопросом и смутной надеждой.
– Надежда, – тихо, но с той железной чёткостью, которая включалась у него в операционной, скомандовал Креспо, окидывая взглядом помещение и тут же находя у входа большой медный таз и глиняный кувшин с водой. – Быстро. Осматриваем всех. Сортировка. Начинаем с самого тяжёлого. Проверяй пульс, давление, дыхание, сатурация. Остальных стабилизируем, останавливаем кровь, готовим к обработке. Шок, потеря крови, возможные внутренние – это сейчас главное. Инфекция подождёт.