Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 43
Через полчаса караван, состоящий из одного, но плотно нагруженного грузовика, выехал за ворота базы, оставляя за собой облако оранжевой пыли. Надя и Аббас – в кабине, Пивовар и Рафаэль – в кузове, среди ящиков и укладок, которые отзывались на каждую кочку глухим, угрожающим лязгом. Мужчины подняли боковые брезентовые пологи, чтобы хоть какое-то подобие ветра продувало раскалённое металлическое ложе кузова.
Воздух, врывающийся внутрь, был густым и горячим, как из печи, и особой радости не приносил, но хотя бы давал иллюзию движения, жизни, отгоняя ощущение того, что они – просто консервы в гигантской духовке. Зато воды, благодаря предусмотрительности Нади, было взято с большим запасом – отдельная, обёрнутая в брезент цистерна стояла в углу, прикованная цепями, и её прохладный бочок был единственным приятным местом в этом металлическом аду.
Двигались быстро и, судя по плавности хода, уверенно. Рафаэль и Сергей, сидя спиной к кабине на жёстких ящиках, почти ничего не видели за плотным, непроглядным шлейфом рыжей пыли, поднятым колёсами. Лишь мелькали по бокам, как в размытом кошмаре, бесконечные просторы красно-бурой, до горизонта потрескавшейся земли с редкими, чахлыми, искривлёнными кустиками сухой колючки, которые казались скелетами давно умерших растений.
Аббас действительно вёл их безошибочно, словно читал невидимую карту, начертанную на самой поверхности пустыни – он ловко указывал скрытые овраги и зыбучие участки, чувствуя дорогу кожей, как и полагается всякому местному жителю, для которого пустыня – дом родной, и потому здесь он ориентируется так же, как некоторые – в многочисленных комнатах своих поместий.
Они приехали засветло, когда солнце, уже теряя свою убийственную силу, косилось длинными багровыми тенями. Поселение скотоводов оказалось небольшим – несколько десятков низких, округлых, почти слившихся с землёй хижин из глины и тростника, теснившихся на самом берегу мутного, желтоватого ручья, едва сочившегося меж камней. Здесь, у воды, жизнь цеплялась отчаяннее и яростнее: узкая, яркая полоска зелёной, сочной травы резко, почти невероятно контрастировала с окружающей выжженной до цвета ржавчины равниной. «Верно, – мысленно отметил Рафаэль, ощущая знакомый холодок в животе, – есть вода – есть жизнь. И есть за что бороться. И умирать». Уже на подъезде к стойбищу он заметил несколько участков с примятым бурьяном и тёмные, не впитанные песком пятна – следы недавней стычки.
После того, как грузовик остановился, врачи, взяв самые необходимые укладки, пошли за Аббасом сквозь строй молчаливых, усталых взглядов. Раненых разместили в самой большой палатке, стоявшей в тени нескольких чахлых, пыльных деревьев. Внутри было душно и темно, пахло пылью, потом, кровью и чем-то ещё – тёплым, животным. Четыре человека.
Рафаэль, включив налобный фонарь, быстро провёл первичный осмотр. Все ранения оказались пулевые. Одно – сквозное: кусок металла прошёл через мягкие ткани предплечья, крупные сосуды и кости не задеты, только мышцы. Ещё два – касательные, с рваными, обожжёнными краями, но сравнительно неглубокие. А вот четвёртое... Рана шла через левый бок, входное и выходное отверстие зияли мокнущими тёмными воронками, края были воспалёнными, отёкшими. У пятого мужчины, самого молодого, обнаружилось сразу два ранения: касательное в верхнюю часть плеча проникающее в бедро. Пуля в нижней конечности не вышла, началось сильное воспаление, кожа вокруг стала багрово-синей и горячей на ощупь, а сам он метнулся в полубреду, когда Рафаэль дотронулся до раны.
– Здесь нужно оперировать, – тихо, но отчеканивая каждое слово, сказал Рафаэль Аббасу, который выступал в качестве одновременно переводчика и переговорщика, чтобы местные не подумали чего. – Этому, самому молодому, – антибиотик широкого спектра, сейчас же. И ещё обезболивающее, он на грани.
Хирург достал из стерильного контейнера шприц и ампулу. Руки действовали автоматически, быстро и точно, но в голове уже выстраивался план: требуется дебридемент, возможно, дренирование, нужно смотреть более тщательно, но в данных условиях это крайне трудно: пуля сидит глубоко, и если попытаться ее вытащить здесь и сейчас, может оказаться, что она закупорила пробитый кровеносный сосуд. Стронешь – хлынет. «С другой стороны, – подумал Креспо, – какой у нас выход?»
– Надя, сейчас я остальным сделаю перевязки, дам обезболивающее и антибиотики для профилактики. Этого готовим к операции, нужно извлекать пулю и чистить рану. Будем делать здесь, везти его – значит добить.
Только сейчас, когда первый, мобилизующий адреналин от осмотра начал спадать, уступая место профессиональной холодной сосредоточенности, до сознания Рафаэля дошло: что-то не так. Запах. Осматривая раны, он инстинктивно отфильтровал его как фоновый, бытовой, но теперь он проявился с новой силой – густой, резкий, едкий, сладковато-кислый запах старой мочи. Причём исходил он не от самих раненых, которых, видимо, пытались поддерживать в относительной чистоте, а от тряпок, серых и жёстких, которыми им перевязали раны.
Надя, заметив, как Креспо непроизвольно сморщил нос, задержал дыхание и вопросительно на неё посмотрел, не смогла сдержать короткую, усталую и горькую ухмылку.
– Супер-антисептик, – пояснила она тихо, уже разворачивая стерильный перевязочный пакет с привычным, отточенным движением. – Местный метод. Моча, считают они, от инфекции защищает. Аммиак, всё такое. Примитивно, но, видимо, в безвыходной ситуации, когда больше ничего нет... работает. Или хотя бы даёт видимость, что работает.
Рафаэль лишь кивнул, сжимая челюсти. Этот запах и старинный, тысячелетний «метод» говорили ему о положении этих людей больше, чем любые доклады комиссий ООН. Врач аккуратно, с каким-то внутренним ожесточением, снял первую вонючую повязку и отбросил её в сторону. Теперь его царство – стерильный блеск инструментов и острый запах спирта. Начался бой за стерильность.
Аббас молча кивнул, словно ожидая этого вопроса, и вышел. Воздух в палатке сгустился от напряжения, запахов крови и антисептика: раненые молча наблюдали за действиями доктора. Лица были напряжёнными: не привыкли тут доверять своё здоровье кому попало, а уж тем более – белому человеку. Многие до сих пор считали: от этих, с белой кожей, жди беды. Сначала будут делать вид, что помогают, заботятся, а потом потребуют отдать всё, что у тебя есть: природу, ресурсы. Откажешь – и навалятся всей силой, задушат.
Через несколько минут Аббас вернулся, и за ним вошла женщина, закутанная в ткани по самые глаза, с глиняным кувшином, из которого поднимался слабый пар.
– Уже готовят горячую воду. И ещё принесут, – сообщил туарег.
С первым, тяжелым, Рафаэль и Надя провозились до самого вечера. Мужчина, закусив кляп из свернутой кожи, стоически, почти беззвучно перенес промывку раны, извлечение деформированной пули и последующую обработку. Лишь судороги, пробегавшие по его телу, и мокрая от пота кожа выдавали адскую боль, которую боец мужественно переносил. Остальных обработали быстрее, методично, как на конвейере: промыли, обработали, перебинтовали.
Когда Креспо наконец выпрямился, в спине что-то похрустело и заныло. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, окрашивая небо в цвета тлеющих углей.
– Рафаэль, если даже отправимся обратно прямо сейчас, то не успеем доехать до темноты, – устало констатировала Надя, с трудом поднимаясь с колен. – Смеркается здесь мгновенно. Да и вряд ли вести смогу. После шести часов на коленях ноги – будто чугунные.
Подошедший Аббас, чья тень длинной полосой легла на песок, подтвердил:
– Ночь в пустыне – не время для дороги, даже с фарами. Мой народ будет счастлив оплатить вашу помощь своим гостеприимством. Вам приготовили ночлег. Я провожу. Ужин вам принесут.
– Думаю, стоит принять приглашение, – сказала эпидемиолог. Креспо в ответ кивнул.
Они пошли за туарегом, пробираясь между низкими хижинами. Воздух быстро остывал, и в нём уже витала вечерняя прохлада.
– Испанец, ты видишь? – вдруг тихо спросила Надя, приостановившись и показывая куда-то рукой. Рафаэль проследил за ее жестом и поднял брови. На высоком, самодельном столбе у одной из самых больших палаток четко чернела на фоне багряного неба спутниковая антенна. Где-то в отдалении, за строениями, принялся тарахтеть бензиновый генератор, и в тот же миг из-за полога пролился жёлтый электрический свет, осветив клочок земли. Врачи переглянулись, на их усталых лицах отразилось смешанное чувство недоумения и нелепого восхищения. Аббас, заметив это, почти незаметно улыбнулся уголками глаз:
– У нас хватает денег от продажи скота и ковров, чтобы жить хорошо. Палатки – потому что их легко поставить и убрать, если придётся уходить. Всё остальное, что нужно, у нас есть. Это чтобы вы не подумали, будто мы здесь дикие совсем.
Он подвел их к одной из неприметных палаток чуть в стороне от ручья, откинул плотный полог.
– Да мы, в общем… – начал было Креспо.
– Здесь у нас подвал, глубокий. Храним продукты, воду. И если беда, там же прячем женщин и детей.
На входе в одну из хижин, к которой они подошли, словно тень, стоял туарег, традиционно замотанный в синюю ткань, почти сливавшуюся с сумеречным воздухом. В его руках был автомат Калашникова, ствол смотрел в землю, но палец лежал вдоль спусковой скобки.
– Это Млауи, ваш телохранитель. С вашим сопровождающим они уже знакомы.
Из темноты за палаткой вышел Пивовар, снимая бандану и вытирая лицо.
– Привет, медики. Палатку я осмотрел, всё чисто. Вода внутри есть, сейчас должны ужин прислать…
Тр-р-рах-тах-тах! Резкая, сухая трещотка автоматной очереди разрезала вечернюю тишину. Рафаэль впервые в жизни ощутил пулю, пролетевшую в считанных сантиметрах от виска. Звука не было – лишь внезапный, хлёсткий удар сжатого воздуха по коже и короткий свист. Адреналин ударил в голову, отключив на миг все чувства, кроме животного ужаса.
Аббас что-то рявкнул на своём языке и грубо, со всей силы, толкнул Рафаэля и Надю внутрь хижины. Пивовар уже отпрыгнул в сторону, его автомат коротко плюнул огнём куда-то в наступающую темень за периметром. Аббас, выхватив пистолет, исчез в темноте, словно растворившись.
– В подвал, быстро! – крикнул спецназовец через плечо, его голос прозвучал неестественно громко на фоне нарастающей стрельбы.