И лес зашевелился. Казалось, сама зима отступила на шаг, поражённая невиданной активностью. Тишину, царившую веками, разорвали новые звуки.
С вершины старой сосны с утра до вечера неслась трель: синицы и снегири репетировали «Оду Зиме» — торжественную, но задорную. У запруды стоял ровный, деловитый стук: бобры, настоящие мастера, возводили главное чудо грядущего праздника — огромный круглый стол из морёного дуба. «Чтоб всем места хватило!» — бубнили они, скрепляя лапы льдом вместо гвоздей.
Тропинки, ещё недавно белые и безжизненные, стали похожи на муравьиные тропы. Зайцы, красные от усердия, катили к поляне обледенелые кочаны капусты и целые вязанки моркови. Белки, словно пушистые молнии, сновали между деревьями, доставляя орехи и сушёные грибы, которыми тут же начинали украшать ветви. Даже волки, по особому поручению Алисы, отправились за «деликатесом» — птичьими яйцами, осторожно неся их во рту, как драгоценности.
А в центре этого вихря крутилась Алиса. Её первоначальный план был прост: суета — лучшая ширма для воровства. Она пыталась пристроить пару особенно крупных грибов за пазуху, но тут же раздавался тонкий голосок: «Тётя Алиса, а где лучше ягодные гирлянды вешать? На сосне или на ели?» Она кралась к складу с орехами, но её настигал важный кабан: «Скажи, организатор, а желуди считать в штуках или в горстях? Для общего-то стола!»
И что-то странное начало происходить. Ворчливое «отстаньте!» застревало в горле. Вместо него приходили ответы: «На ели, дурочка, иголки нежнее!» или «В горстях, уважаемый, в горстях! Праздник же, не в аптеке!». Ей нравилось, когда к ней бежали за советом. Нравилось видеть, как её слово заставляет бобров переставлять стол, а зайцев — выкладывать морковку ровными рядами. В её груди, рядом с холодным камешком хитрости, затеплился маленький, тёплый уголёк гордости. Она, Алиса, не просто плутовка, она — Устроительница!
Звери, занятые общим делом, начали общаться. Зайцы, осторожно, спрашивали белок о здоровье выводка. Старый филин давал советы бобрам по части инженерии. Лес, скованный одиночеством, оттаивал и наполнялся гулким, деловым, предпраздничным гулом.
И вот всё было готово. Стол, внушительный и крепкий, ломился от угощений. Гирлянды из ягод и сухоцветов радовали глаз. Птицы, начищенные до блеска, важно уселись на отдельной ветке, готовые начать. Все звери собрались вокруг, замерли в ожидании. В воздухе висело чудо, вот-вот готовое сбыться.
И тут к Алисе подбежали её лисята. Их глаза сияли, как две пары маленьких звёзд.
«Мама, — прошептал старший, прижимаясь к её рыжему боку. — Это всё ты. Это так красиво. Ты — самая лучшая!»
Эти простые слова тронули что-то глубоко внутри. Холодный камешек в груди будто дал трещину. Алиса вдруг с неожиданной остротой увидела не добычу, а картину: общий смех, сияющие глаза, и этот стол — не как куча еды, а как центр мира, который она создала. На миг её алчный план показался мелким и ничтожным.
«Начинаем!» — хотела было крикнуть она, но голос застрял в горле.
Его перекрыл другой звук. Не песня птиц, не радостный возглас.
Это был низкий, сонный, но полный нарастающей ярости рёв, который вырвался из глубины леса и заставил содрогнуться каждую ветку, каждую снежинку.
Рёв медведя.
Продолжение