Сон медведя Потапыча был крепок, как ледяная броня, и глубок, как февральский сугроб. Но даже сквозь его толщу начали пробиваться назойливые щели. Сначала — далёкий, невнятный гул, будто комар в ухе. Потом — пронзительные трели птиц, которые не укладывались в привычный зимний мотив. Они пели не о сне, а о чём-то дерзком и радостном. Его чуткий нос, привыкший к запаху хвои, снега и собственного логова, уловил посторонние, дразнящие ноты: сладковатый дух подмёрзшей моркови, терпкий аромат орехов, едва уловимый, но от этого ещё более раздражающий запах яиц.
Сон Потапыча стал беспокойным. Он ворочался, похрюкивал, пытаясь отгородиться лапой. Но шум нарастал, превращаясь в сплошной гомон, стук и топот. Это было уже не щель в его крепости сна, а настоящий обвал. То, что он просил всех осенью — «не будить по пустякам» — было нарушено самым наглым образом.
Когда его веки, тяжёлые, как валуны, наконец поднялись, в маленьких глазах загорелся не свет, а тусклый огонь ярости и… страха. Зима для медведя — не время для бодрствования. Проснуться сейчас — значит обречь себя на голод, холод и верную погибель. Ужас этой мысли моментально переплавился в слепую злобу.
Он вывалился из берлоги, снег осыпался с его бурой шерсти, как каменная крошка. Не разбирая дороги, ломая молодые деревца, он пошёл на источник шума, оглушая сам себя мощным рёвом:
«КТО?! КТО МЕШАЕТ СПАТЬ?! Я ЖЕ ПРОСИЛ! ВСЕХ ЗАДЕРУ! В КЛОЧЬЯ!»
Он ворвался на поляну, подобно снежной лавине. Его сознание, затуманенное адреналином и ужасом, не видело ни красоты, ни изобилия. Он видел лишь угрозу своему существованию. Огромной лапищей он опрокинул дубовый стол — творение бобров. Яства полетели в снег. Другой лапой он смахнул гирлянды, и ягоды, как брызги крови, закапали на белый покров. «ВСЕХ! ЗАДЕРУ!» — ревел он, не видя отдельных зверей, а лишь движущиеся, испуганные пятна.
Звери разбежались кто куда. Зайцы юркнули под корни, белки взметнулись на самые тонкие верхушки, птицы взвились в небо облаком. Ужас парализовал всех.
И только одна Алиса сначала не испугалась, а вознегодовала. Её хитрый ум, всё ещё заточенный на воровство, с ужасом оценивал ущерб. Мои припасы! Моя добыча! Всё гибнет под его лапами!
«Потапыч! Остановись! — крикнула она, выскакивая перед ним. — Это же праздник! День Зимы! Мы её чествуем, чтобы она стала добрее! Всем же будет лучше!»
Но медведь её не слушал. Он был глух ко всему, кроме голоса собственного инстинкта выживания. «МНЕ ЛУЧШЕ НАДО! СПАТЬ!» — рявкнул он и, не глядя, ударил её лапой. Удар был страшной, сокрушительной силы. Алису отшвырнуло в сторону, и она больно ударилась о ствол сосны, засыпанный снегом.
Боль пронзила бок, но ещё острее была мысль, которая сверкнула в голове: «Какой же ты эгоист, косолапый! Только о своём брюхе да сне думаешь! А другим-то как? Всем ведь холодно и страшно!»
К ней, плача, подбежали лисята. Они тыкались носами в её шерсть, дрожа.
«Мама, мама, уходи! Он же правда убьёт! Оставим всё и убежим!»
И в этот миг на поляне что-то переменилось. Медведь, выплеснув первую волну ярости, вдруг затих. Он больше не рычал. Он… сел на корточки посреди разгрома. Его могучие плечи сгорбились. И из его груди вырвался уже не рёв, а протяжный, тоскливый стон, полный такого отчаяния, что мороз под кожей почувствовал каждый, даже спрятавшийся далеко.
«До весны не дотяну… — простонал он, глядя пустыми глазами в снег. — Проснулся… Всё кончено. Прокормиться… такому… зимой… Нету сил… Умру тут… холодно… голодно…»
Он был уже не грозой, а огромным, беспомощным и смертельно напуганным зверем, осознавшим свою погибель.
Алиса, осторожно поднимаясь, смотрела на него. Жалость? Нет, не совсем. Скорее, холодное понимание. Его страх был зеркалом её собственного страха — страха одиночества, голода, беспомощности. Только её страх она пыталась прикрыть хитростью, а медведь свой — силой. И оба способа вели к краху.
Она отряхнула снег с шерсти, погладила лисят по головам и, превозмогая боль, сделала шаг вперёд. Не к своим припасам. А к нему.
Продолжение