Не родись красивой 59
Кузьмич пообещал похлопотать за Ольгу перед начальством. Девчонка была допущена к материалам, должна была нести ответственность — материальную, серьёзную. Без удостоверения личности было никак нельзя. Бумага становилась не формальностью, а пропуском в новую жизнь.
Николай, узнав об этом ходил несколько дней окрылённый. Он будто перестал замечать усталость, шум цеха, тяжесть кирпичей, которые таскал целыми сменами. Мысль о том, что Ольга вот-вот станет с документом, грела его сильнее всего. Мечта расписаться с ней, стать мужем и женой, казалась теперь не далёкой, не туманной, а почти осязаемой.
—Вот получишь справку,, говорил он ей,, и сразу пойдём распишемся. Сколько можно уже ждать?
Ольга улыбалась, слушая его, и сердце у неё замирало от радости и лёгкого страха. Она тоже верила, что всё сложится именно так. Что впереди — законная жизнь, без оглядки, без страха, без вечного ожидания беды.
Лето подходило к концу. Август дарил последние тёплые дни — щедрые, медленные, будто не хотел уходить. По утрам уже чувствовалась прохлада, но днём солнце ещё припекало по-летнему, и воздух был наполнен запахом пыли, травы и чего-то уходящего.
В мечтах Ольги и Николая осень должна была стать самой счастливой порой их жизни. Осенью они поженятся. Осенью у них будет свой угол. Пусть маленький, пусть тесный — но свой.
Николай тем временем подкопил немного денег. Он работал с упрямством, старался перевыполнять нормы , лишь бы заработать лишнюю копейку. Иногда возвращался домой совсем без сил, но усталость эта была сладкой — она имела цель. Он уже осторожно интересовался жильём, расспрашивал, присматривался к домам и хозяевам, которые сдавали угол. Приценивался, прикидывал, как всё устроить.
Больше всего он хотел идти рядом с ней открыто, по-человечески, зная, что впереди их ждёт счастливая жизнь.
— Сейчас купим тебе резиновые сапоги и пальтишко, — говорил Николай, прижимая Ольгу к себе, словно боялся, что она может исчезнуть, раствориться в этом шумном городе, полном тревог и случайностей.
— А к зиме нам всем шерсть выдадут на валенки, — весело подхватывала Ольга. — Отдадим валять и будем в тепле.
Она и сама удивлялась тому, как теперь звучит её голос. Исчезла прежняя робость, исчезло ощущение, что она — лишняя, чужая, случайная. У неё появились свои деньги, которые прибавились к уже имеющимся. Теперь с Николаем они прикидывали, что купить . Эти разговоры были для неё чем-то большим, чем простые планы: в них заключалось будущее, осязаемое и не такое далёкое.
Иногда по выходным они ходили к дядьке Игнату. Мария встречала их тепло. На столе появлялась простая, но сытная еда, и Ольга ловила себя на том, что в этом доме ей спокойно.
Николай был искренне благодарен дядьке Игнату. Он не говорил этого вслух, но старался помогать во всём: подлатать забор, расколоть дрова, поправить крышу сарая. Рядом с родственниками он чувствовал опору, и это делало его крепче, увереннее.
— Вот распишитесь, а потом, глядишь, и избу поставите, — рассуждал дядька Игнат, раскуривая трубку. — Не сразу, не враз. Исподволь. Лес заготовите, деньжат подкопите. Можно и рядом с нами. Место позволяет, земля хорошая.
Мария кивала, добавляя своё — про огород, про кур, про печь, которую можно будет сложить так, чтобы тепло держала долго. Ольга слушала эти разговоры, затаив дыхание. Она почти не вмешивалась, но внутри всё отзывалось тихим счастьем. Её больше не пугало слово «потом». Теперь оно не означало неопределённость — оно означало путь.
Обе семьи, словно не сговариваясь, уже видели эту будущую жизнь: трудовую, спокойную, счастливую.
Вечером, когда молодые сидели на своём месте за сараем и смотрели, как медленно гаснет день, Николай вдруг сказал:
— Пока погода держится и дороги ещё проезжие, надо бы родителей наведать. Они ведь ничего толком о нас не знают.
Ольга кивнула. Мысль была правильная и давно зрела в них обоих. Конечно, Кондрат сказал родителям, что они живы, здоровы, не пропали. Но когда это было.
Дядька Игнат и Мария, узнав о планах племянника, одобрили их сразу.
— От нас поклон передавай, — наказывала Мария. — Скажи, что мы тут рядышком, что вы не одни. Вас в обиду не дадим.
В воскресенье Николай с Ольгой отправились на рынок за подарками. Не с пустыми же руками ехать. Николай сразу решил: керосин. В деревне зимой без него никуда. Купил большую бутыль, тяжёлую, добротную. И сахар… сахар был тогда настоящим богатством. Лучшего угощения и придумать нельзя.
Ольга долго ходила между рядами, приглядывалась, щупала ткань. Выбрала отрез на юбку — неброский, но крепкий, тёплый, с аккуратным рисунком.
— Для тёти Евдокии, — сказала она Николаю. — Она мне свою юбку отдала, даже не задумываясь. Пусть теперь себе новую сошьёт.
Николай только кивнул. Ему было приятно, что Ольга так думает о его матери, по-хозяйски, по-родственному.
Дорога Коле предстояла длинная. За один день было не обернуться, пришлось брать Николаю сверхурочные смены. Мастер был не против: парень не подводил, работал честно, считался ударником, всегда соглашался помочь, если нужно было задержаться.
Повезло и в дороге. На половине пути попалась лошадь, и Николай несколько километров сидел рядом с возницей, придерживая поклажу.
Он ещё издали увидел знакомые крыши и в этот миг особенно остро понял: сколько бы ни менялась его жизнь, сколько бы дорог ни лежало впереди, здесь — его дом, его начало.
Евдокия с Фролом не поверили своим глазам, когда под вечер в избу зашёл Николай. Полька повисла у брата на шее, а потом скакала вокруг него на одной ножке от радости. Все чувствовали, как сильно соскучились друг по другу и радовались встрече.
— А Кондрат всё на работе пропадает? — спросил Колька, стараясь забыть о последней размолвке.
Да нет его в деревне,, Евдокия не могла сдержать слёз.
— Где же он? — удивился Коля.
- Учится,, произнёс Фрол. — В волость уехал, пойдёт вверх по партийной линии.
— Вот это раз. А он разве партийный? — Колька удивился новости.
— Пока не партийный, но сказал, что в партию вступит. Новую власть защищать хочет и служить ей.
— Ну, так-то оно так, — согласился Николай. — Новая власть дала людям свободу. Я вот работаю, деньги получаю. Иногда дают карточки на обувь, на одежду, на дрова. Разве ж раньше так было?
— Рада я за тебя, сынок! — говорила Евдокия.
— Все теперь, мамань, равны. Сколько нас на заводе народу! И все знают, что работают для себя.
— Выходит , не жалеешь, сын, что оставил деревню? – серьезно спросил Фрол.
— Не жалею, батя. В городе свободы больше. Да и живём мы лучше. Вот поработал я всего несколько месяцев, а уже кое-что заработал.
Евдокия радовалась за сына.
—Как там Ольга? Кондрат говорил, что у вас всё хорошо. Когда нам внуков ждать? – спрашивала Евдокия.
— Хорошо, да не всё. Когда мы в город шли, заходили в попутные деревни, но там церкви оказались все пустые: в одной священник умер, а в другой болел. Новой власти с религией не по пути. Обвенчаться не удалось.
— И что же теперь? — с тревогой спрашивала мать.
— Теперь ждём, когда Ольге выпишут документ. Как только выпишут, сразу с ней распишемся. Она теперь работает на шерстяной фабрике. Сидит в конторе, ведёт учёт ткани и отвозит её, куда скажут.
Евдокия слушала, не перебивая, только утирала уголком передника глаза. Ей хотелось радоваться, и она радовалась,, но сердце щемило от того, как бесповоротно меняется жизнь, унося детей прочь от родного дома.
— Вон оно как… — протянула она тихо. — Теперь всё по-новому. Бумажка важнее венца.
— Время такое, мамань, — мягко ответил Николай. — Сейчас без бумаги человек будто и не человек. Но ничего, подождём. Главное — живы-здоровы.
Фрол молча сидел у стола, курил «козью ногу», жадно ловил каждое слово. Он смотрел на Николая внимательно, будто старался разглядеть в нём не только сына, но и того нового человека, которым тот стал.
— А работа-то тяжёлая? — спросил он.
— Тяжёлая, — честно ответил Николай. — Но справляюсь. Привык. Сначала тяжко было, а теперь руки сами знают, что делать. Да и люди вокруг хорошие. Всегда помогут, подскажут.
— А Ольга-то как? — снова осторожно спросила Евдокия. — Не болеет? Она ведь слабенькая была…
— Ничего, мамань, — улыбнулся Николай. — Сейчас получше ей. Работу полегче дали. Теперь не в воде стоит, раньше – то шерсть мыла.
Он говорил — и в голосе его слышалась такая тёплая, тихая гордость, что Евдокия сразу поняла: любит. По-настоящему, крепко.
— Ну и слава Богу, — сказала она и перекрестилась. — Хоть так.
Полька всё это время не отходила от брата, вертелась рядом, трогала его за рукав, брала под руку. Вставляла свои вопросы. Она радовалась, глаза её горели. Внутри рождалось желание, когда вырастет, тоже уехать в город. Чай, не бессродная. Теперь в городе был брат.
— Коль, а ты надолго? — спросила она.
— На ночь только, — ответил Николай. — Завтра с утра назад надо. Работа.
— Эх… — вздохнула Евдокия. — Всё бегом да бегом. Раньше вот…
Она не договорила, махнула рукой, будто отгоняя ненужные воспоминания.