«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 22
Галина Михайловна, вспоминая, расчувствовалась. Её взгляд поплыл, устремившись куда-то в прошлое, за пыльную завесу лет. Она достала из рукава кофты маленький платочек, бережно, чтобы не размазать тушь, промокнула им набухшие влагой уголки глаз. Вздохнула тяжело, сдавленно, будто этот воздух копился в груди долгие годы. Отпила глоток уже остывшего чаю, будто ища в нём моральную опору, и продолжила, понизив голос до доверительного шёпота.
– Когда Матвей Леонидович один остался… Нет, не так. Когда Мотя осиротел, он затосковал по-настоящему, по-мужски, без внешних эффектов, но до самого дна своей души. Дом, полный тишины и дорогих вещей, стал ему тюрьмой. Но, знаете, молодость и жизнь берут своё. Года через полтора, может, чуть больше, с девушкой познакомился. Совершенно случайно, в метро. У него тогда любимый «Мерседес» заглох намертво, а он на важнейшую встречу с инвесторами опаздывал, уже на взводе был. Вот в метро и рванул, от безысходности. Наверно, впервые в жизни заглянул в это подземное царство. И там, в этой давке, в этом вагоне его буквально пихнули в спину, и он столкнулся с ней, Алсу Лариной. Так сильно на неё налетел, что чуть не сбил с ног.
– Алсу? – переспросила я. – Что за имя такое? Нерусское вроде.
– Татарское, – поправила Галина Михайловна, сделав ещё один глоток чая. – Она приехала в Москву из Казани, столицу покорять, как многие девушки стремятся, – усмехнулась она, и в этой эмоции прозвучали годы жизненного опыта. – Я-то сама вот из них, из таких же «понаехавших». Когда-то нас, деревенских да провинциальных, обзывали «лимитой». Унизительно, конечно. Ну, да Бог с ним, с прошлым. Словом, от удара у её сумки лопнул ремешок, та упала, всё по полу рассыпалось. Воронцов, как джентльмен, бросился помогать собирать. Глаза встретились – и всё, пропал мой Мотя. Взял у неё номер телефона, якобы чтобы компенсировать испорченную вещь, а позвонил тем же вечером, сгорая от нетерпения.
Она замолчала, обдумывая что-то, а потом, будто прочитав мой немой вопрос, добавила:
– Я откуда все эти детали знаю, спросите? Так ведь я при Моте была кем-то вроде домоправительницы, гувернантки и… ну, пожалуй, старшей сестры в одном лице. Сидели мы с ним часто на кухне, чай или кофе пили, когда родителей не было. Он очень любит мои блинчики с разными начинками. Я услышала от него секретов и тайных мыслей побольше, чем даже его собственные родители. Доверял мне безоглядно. Может, потому что разница-то в возрасте не такая уж и пугающая – я всего-то на 16 лет постарше. Не мать, но уже и не ровесница, с которой стыдно откровенничать.
Галина Михайловна снова отпила чай, и её пальцы слегка дрожали, звеня фарфором о блюдце.
– Закрутился у Моти… ой, вы уж простите меня, старую, я так к нему с той поры и привыкла – по-домашнему, по-свойски. Ничего страшного? Не сочтите за фамильярность.
– Я не судья, Галина Михайловна, и на Воронцова не работаю, – улыбнулся я в ответ, стараясь, чтобы улыбка была максимально тёплой и располагающей. – Для каждого из нас близкие люди имеют свои имена. Меня, например, Марусей или Машуткой зовут. Папа ещё любит Маня или Манечка.
И тут моя собеседница словно спохватывается, очнувшись от нахлынувших воспоминаний. Она резко прекращает пить чай, ставит чашку с таким звоном, что вздрагиваю. Её взгляд, ещё секунду назад мягкий и влажный, становится острым, колким, пронизывающим. Галина Михайловна смотрит на меня с внезапным подозрением, изучая каждую черту моего лица.
– Вы меня простите, конечно, – говорит она твёрдо, и в голосе появляется стальная нотка. – Но не могли бы вы доказать, что на самом деле знаете, что с Дашей? А то я тут, душа нараспашку, перед вами делюсь, можно сказать, секретами семейными, которые за семью печатями должны храниться. И ладно бы своими – собственные грехи на себе носить не тяжело. Так ведь чужие судьбы вам выкладываю. Сердце ноет, а язык развязался. Хочется верить, но страх гложет.
– Да-да, конечно, понимаю, – поспешно отвечаю, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Достаю телефон. Набираю номер родителей. Трубку берёт мама, и я, стараясь говорить как можно естественнее, прошу позвать к телефону Дашу.
– Дашенька, там Маша хочет с тобой поговорить, – слышу, как она передаёт девочке трубку. Ставлю телефон на громкую связь и кладу на стол между нами.
– Привет, солнышко! Как дела? Всё в порядке? – спрашиваю, и голос мой сам собой становится мягче.
– Тётя Маша! – в трубке звенит радостный, беззаботный голосок. – Всё хорошо! Мы с бабушкой пирог с вишней испекли, он ещё горячий! А ты когда вернёшься? Давай пойдём потом погулять в парк, на аттракционы? Там новые качели такие крутые!
– Обязательно пойдём, – соглашаюсь, и на душе становится и тепло, и тревожно одновременно. – Я буду через часа полтора, максимум два. Ешь пока пирог и пей чай с бабушкой.
– Ура! Договорились!
Пока мы с Дашей общаемся, я вижу, как меняется лицо Галины Михайловны. Напряжение и подозрительность тают, как весенний снег. Взгляд её становится не просто мягким, а по-настоящему добрым, материнским. Она смотрит не на телефон, а сквозь него, словно видит перед собой эту девочку – слышит звонкий смех, видит блеск глаз. Губы женщины трогает едва заметная улыбка, и пальцы на столе слегка шевелятся, будто она готова в любую секунду протянуть их, чтобы обнять, приголубить, поправить непослушную прядь волос.
– Ну, слава Богу, слава тебе, Господи… – выдыхает она, когда прекращаю разговор. В голосе Галины Михайловны огромное облегчение. – Жива, здорова, весела… Значит, и правда всё хорошо. Так я… продолжу рассказывать, раз уж начала?
– Да, конечно, пожалуйста, – отвечаю, и мы оба снова погружаемся в прошлое, которое теперь, после этой маленькой проверки, кажется чуть безопаснее.
Из дальнейшего рассказа, прерываемого паузами для чая и тяжёлых вздохов, я узнаю, что вскоре после того столкновения в метро у Матвея и Алсу закрутился бурный, всепоглощающий роман. Это был настоящий мезальянс, который отчаялись понять все в их окружении. Он – единственный сын и наследник богатейших родителей, сам к 25 годам успевший сколотить себе не просто состояние, а репутацию жёсткого и расчётливого воротилы в финансовой сфере. Она – простая техническая переводчица с немецкого и английского языков из маленькой, никому не известной фирмы, едва сводившая концы с концами.
У него – особняк в престижном пригороде, коллекция роскошных машин, счета в швейцарских банках и холодные, выверенные манеры высшего света. У неё – родители в далёком городке, мелкие торговцы, и мечта дать дочери «путёвку в жизнь». А здесь, в столице, она ютилась на съёмной однокомнатной квартире с такой же подругой-мечтательницей – вместе приехали покорять этот большой, безразличный к ним город.
Но Матвею, этому, казалось бы, законченному цинику, все эти условности и предрассудки вдруг стали неважны до смешного. Он влюбился в Алсу с той самой первой, ошеломительной силой, против которой не было иммунитета. Боясь спугнуть её или привлечь внимание не теми причинами, он на первых порах представился простым офисным служащим, «белым воротничком средней руки».
Лишь после скромной, почти тайной свадьбы в одном из сельских храмов, куда он специально повёз невесту подальше от посторонних глаз, девушка случайно узнала, за кого на самом деле вышла замуж. И это знание её не испортило, не исказило: она как была тихой, скромной, деликатной, так и осталась.
– Не бросилась себе бриллианты скупать и наряды шить, как сделали бы девяносто девять из ста на её месте, – с гордостью говорит Галина Михайловна. – Напротив, уговорила Мотьку часть денег в благотворительный фонд для детей перечислять. У неё у самой душа была… светлая.
Потом Алсу забеременела, и радость омрачилась – начались серьёзные проблемы со здоровьем, осложнения, которые местные врачи разводили руками. Настолько серьёзные, что Матвею пришлось несколько раз возить её за границу, к лучшим специалистам. Там, в одной германской клинике с белоснежными стенами и безупречной, бездушной тишиной, и появилась на свет Дашенька.
– Крохотная такая, но крепкая, – шепчет рассказчица. – А Алсушечку мою… – она замолкает, и её горло снова сжимает спазм. – А врачи, как ни старались, всё своё искусство применили, не сумели спасти. Слишком слаба была. Слишком… – гувернантка не смогла договорить, всплакнула в свой платочек, но почти сразу, с привычной, выстраданной силой воли, постаралась взять себя в руки, выпрямив спину.
– Жизнь, она ведь как полотно: светлые и тёмные нити всегда вместе переплетаются. Вот и у них так вышло…
После гибели жены Матвей решил, что в этом виновата его дочь. Пригласил для неё няню, а сам ударился в работу.
– Месяцами Дашу не видел, – рассказала Галина Михайловна. – Бывало, зайдет на её половину, посмотрит, вздохнет и уйдет, ни слова не скажет. Так она и росла сиротой при живом отце.
– Она знает, что её мама умерла? – спрашиваю собеседницу.
– Нет, откуда? Матвей Леонидович не говорил с ней ни разу. Так, перекинется общими фразами, да и всё. А чтобы поиграть, понянчиться, – никогда. Ох, бедная девочка. До сих пор думает, наверное, что её мама живет где-нибудь. Послушайте, Мария… простите, как вас по отчеству?
– Можно просто Маша и на «ты», ведь вы старше.
– Да? Спасибо. Маша, как ты думаешь: может, Даша ушла, чтобы маму поискать?
– Может быть, – пожимаю плечами. – Вы вот что скажите: как она в центре города поздно вечером оказалась?
– Вот уж не знаю…