— Нет, я знаю, как с ним обращаться, — уверенно заявила Валя, начиная верить в это сама.
И пошли они дальше, под ручку. Он — в своём пятнистом и дырявом великолепии, она — сияющая от сознания собственной спасительной миссии. Она не спрашивала про жену, этот вопрос был вынесен за скобки, объявлен технической погрешностью, которую её любовь и забота должны были аннигилировать. Она строила в голове дивные чертежи будущего: вот он, отмытый, одетый с иголочки, ведёт её под руку в театр. Вот он, дома, не разбрасывает носки, а аккуратно ставит чашку в мойку. Вот он благодарно смотрит на неё, свою создательницу…
Абсурд? Конечно, абсурд. Но разве не на абсурде, граждане, держится добрая половина наших житейских драм? Человек видит не то, что есть, а то, что ему хочется видеть. Особенно если этот человек молод, влюблён и возомнил себя ваятелем. А пластилин тем временем тихонько посмеивался в усы, потому что пластилин старый, подсохший и опытный знает простую истину: пока его мнут в руках, он может принимать любую форму, но стоит рукам устать — он снова оплывёт в своё привычное, бесформенное и весьма комфортное состояние.
Ну, граждане, как вы понимаете, лепить из живого человека, даже если он похож на пластилин, занятие не из быстрых. Особенно если пластилин этот, во-первых, не свой собственный, а чужой, и лежит он, простите за выражение, в чужом ящике. А во-вторых, пластилин этот на поверку оказывается не таким уж и мягким. Он лишь поддаётся на время, а потом норовит вернуть прежнюю, удобную для себя бесформенность.
Так и Валентина (будем звать её уже полным именем, ибо решила она действовать как взрослая и расчётливая особа) упёрлась в невидимую, но прочную стену. Свидания продолжались. Максим являлся то с краской на ухе, то с порванным карманом, и всякий раз Валентина с энтузиазмом истинной подвижницы принималась его чистить, штопать и мыть. Она уже мысленно переехала к нему, расставила в его холостяцкой берлоге цветы в вазах, развесила гардины и запретила ему ходить в дырявых носках. Но сделать это в реальности не могла, мешала та самая «техническая погрешность» по имени Катя.
Слова и намёки не действовали. На вопрос:
- Макс, а что же дальше? — он, закуривая, отвечал с философской грустью:
— А кто знает, что там дальше, Валя? Жизнь — штука сложная, алгоритмы меняются, трафик уходит, нужно быть гибким.
— Но я же не могу вечно быть твоей тайной, — восклицала Валентина.
— А кто сказал, что вечно? — уклончиво цедил Максим. — Всему своё время.
И Валентина поняла: теорией и мокрыми салфетками сыт не будешь. Нужен был решительный манёвр, прорыв. Нужно было применить тяжёлую артиллерию, способную разрушить любую, самую крепкую оборону. Артиллерию, перед которой пали многие цитадели брака. И артиллерия эта, как вы уже догадались, носила условное название «интересное положение».
Расчёт её был точен. Во-первых, у Кати детей не было. Это Валентина выяснила исподволь, через общих знакомых. Значит, статус отца для Максима — величина неизведанная, а потому потенциально привлекательная. Во-вторых, Максим, при всей своей расхлябанности, был человеком с деньгами. SEO-специалист, как он сам любил повторять. И зарплата у него была официальная, приличная, а были, как он однажды обмолвился, и «серенькие» доходы, значит, прокормить сможет. В-третьих, он, несмотря на всё, казался человеком если не ответственным, то подверженным определённым общественным нормам. Бросить беременную любовницу — не комильфо, даже для такого вольного стрелка.
И вот, выбрав момент после особенно романтического свидания (Максим явился, кстати, в чистых носках, но с огромной заплатой на локте, будто его рвал медведь), Валентина приложила ладонь к своему совершенно плоскому животу и произнесла с трагическим придыханием:
— Макс, у меня к тебе очень серьёзный разговор.
— Опять про будущее? — вздохнул он, доедая эклер.
— Нет. Про настоящее. Я… — она сделала паузу, добиваясь максимального эффекта. — Я жду ребёнка, нашего ребёнка.
Наступила тишина, Максим перестал жевать. Он посмотрел на неё, потом на свой эклер, потом снова на неё. В его глазах промелькнула целая гамма чувств: лёгкий испуг, быстрое вычисление, налёт растерянности и где-то на дне — искорка чего-то, что могло быть даже интересом.
— Серьёзно?
— А я разве шутят на такие темы? — дрогнувшим голосом ответила Валентина, уже почти веря в свою роль. — Две полоски, Макс. Вот.
Она сунула ему в руки коробочку от теста, купленную накануне. Он повертел её в пальцах, будто изучая новый гаджет.
— Ты проверялась у врача?
— Ещё нет. Но симптомы… Всё совпадает. Ты же понимаешь, что теперь всё должно измениться? — она ухватилась за его руку. — Я не могу одна, ребёнок не может расти без отца. Ты должен сделать выбор.
Максим откинулся на спинку стула. Его лицо стало похоже на лицо шахматиста, просчитывающего сложный эндшпиль.
— Ребёнок, — произнёс он задумчиво. — Это, конечно, событие, ответственность.
— Да! — воскликнула Валентина. — И ты справишься, мы справимся вместе, но для этого нам нужно быть вместе по-настоящему. Не в парках на лавочках, а в одной квартире, одной семьёй.
Она сыпала заранее заготовленными фразами о светлом будущем, о том, как он станет замечательным отцом, как всё наладится. А он слушал молча, и в этом молчании чувствовалась не романтическая растерянность, а холодный, прагматичный анализ.
Наконец он спросил:
— И что ты предлагаешь конкретно, без этой слащавой ерунды?
— Максим! — она посмотрела на него с укором. — Ты должен уйти от жены, оформить развод и жениться на мне. Мы создадим новую, настоящую семью, ту, о которой ты, наверное, даже и не мечтал с ней.
Он долго смотрел в окно, где спешили куда-то люди с пакетами.
— Катя… — начал он неуверенно.
— Она взрослый человек, — горячо перебила Валентина. — У неё есть работа, а у нас будет ребёнок, твой ребёнок. Разве это не главный аргумент?
Аргумент, надо сказать, был железобетонный. Максим провёл рукой по лицу, смахнув невидимую пыль с век.
— Ладно, — сказал он тихо, но твёрдо. — Разберусь.
И он разобрался. Граждане, скорость, с которой была проведена эта операция, могла бы стать примером для многих бюрократических контор. Видимо, где-то в глубине души этот самый пластилин уже давно ждал, чтобы его взяли в руки и решили за него его судьбу. Только руки он хотел бы помягче и подельнее, чем у Кати.
С Катенькой, как нам стало известно из надёжных источников, разговор был короткий и деловой. Максим вернулся домой поздно, сел на кухне и, не глядя на жену, занятую мытьём полов, сказал:
— Катя, у нас серьёзный разговор, уходи, у нас всё кончено.
Катя замерла с тряпкой в руке. Лицо её, и без того невыразительное, стало похоже на восковое.
— Почему? — прошептала она.
— Появилась другая, ребёнок будет, мой ребёнок.
Катя несколько секунд молча смотрела в пол, потом медленно выпрямилась.
— Я так и думала, — сказала она удивительно спокойно. — Хорошо, я съеду, только дай мне неделю.
— Бери две, — великодушно разрешил Максим, чувствуя, что ведёт себя как джентльмен.
Ни слёз, ни сцен, ни выяснений отношений. Катя просто собрала свои небогатые пожитки в чемодан и коробки и в назначенный день ушла, оставив ключи на тумбочке в прихожей. Максим даже не помог ей донести вещи до такси. Он сидел в своём кабинете и что-то внимательно делал на компьютере. Вероятно, настраивал какой-нибудь очень важный алгоритм.
А Валентина, получив победную смс «Квартира свободна», ликовала. Великая лепка вступала в решающую фазу. Пластилин был изъят из чужой коробки и торжественно водворён на её рабочий стол. Теперь-то уж она развернётся! Теперь-то уж она вылепит из него не просто мужчину, а мужа, отца, идеального спутника жизни!
Она ещё не знала, граждане, что самый коварный этап в работе с пластилином наступает не тогда, когда его разминаешь, а тогда, когда думаешь, что он уже окончательно принял нужную форму и можно отойти полюбоваться. Именно в этот момент он и оплывает, возвращаясь к своему изначальному, аморфному и абсолютно безответственному виду. Но до этого осознания Валентине, увы, предстояло пройти через долгий и весьма поучительный путь.
И вот, настал день торжества. Торжества, надо сказать, довольно скромного и будничного. Свадьба. Валентина, разумеется, грезила о белом платье, фате, лимузине и толпе завистливых подруг. Но пластилин, даже перешедший в новый ящик, имел свои собственные представления о прекрасном.
- Зачем эти излишества, Валя? — философски заметил Максим, изучая прайс-лист загса. — Суета, лишние траты. Мы же не малолетки, чтобы прыгать вокруг куста роз, распишемся — и в кафе рядом, по-семейному.
И «по-семейному» это означало: Валентина в скромном синем платье (белое, по его словам, маркое), он — в своей привычной мято-интеллигентной паре, два свидетеля (его коллега по SEO и её подруга с той самой днюхи) и столик в полупустом кафе «Уют» с котлетами по-киевски и полусладким игристым.
Расписываясь, Валентина всё же пыталась поймать в душе трепет, но Максим делал это с сосредоточенным видом человека, подписывающего важный контракт. Щёлкнула защёлка фотоаппарата свидетеля — и всё, готово, пластилин юридически закреплён.
Первым делом на новом месте жительства Валентина, разумеется, решила вопрос с «беременностью». Через пару недель после свадьбы она, сделав трагическое лицо, объявила:
— Макс, у меня случилось несчастье. Сорвалось. Врач сказал — нервное, может, переутомилась…
Она ждала бурю, утешений, может, даже слёз. Максим, сидевший за компьютером (он теперь работал из дома), отвлёкся на секунду, посмотрел на неё поверх монитора.
— Сорвалось? Жаль. Ну, ничего, выздоравливай. Больничный возьмёшь?
И снова уткнулся в экран. Ни намёка на горечь утраты. Скорее, лёгкое, едва уловимое облегчение, будто с плеч свалилась некая обуза, о которой и думать-то было лень. Валентина даже растерялась, её великая жертва, её стратегическая хитрость была встречена как сообщение об отмене дождя. Пластилин даже не дрогнул.
Но что там! Впереди был медовый месяц. Вернее, медовый год. И вот здесь, граждане, Валентина испытала, можно сказать, пик своего ваятельного счастья.
Максим, освобождённый от груза старой семьи, казалось, расцвёл. Он был внимателен, нежен, почти романтичен. Приносил утром кофе в постель (правда, разливая половину по блюдцу). Мог обнять без повода и прошептать что-нибудь дурацкое и милое на ухо. Вечерами они смотрели фильмы, зарывшись в один диван, и он позволял ей выбирать даже сентиментальные мелодрамы, которые раньше высмеивал.
Он водил её в рестораны, правда, выбирал те, где «вкусно, сытно и не пафосно», но Валентина и этому была рада. Ей казалось, что это он — настоящий, тот, кого она вылепила. Он даже носки стал чаще менять, а однажды (!) сам помыл свою чашку. Валентина ликовала:
- Видишь! Видишь, как всё получается, я же говорила.
В её животе, вместо мнимого ребёнка, теперь порхали самые настоящие бабочки. Жизнь казалась дивным, сладким сном. Квартира Макса была мрачновата и обставлена с безвкусными громоздкими, но удобными и прочными диванами, креслами, но Валентина смотрела на неё как на чистый холст.
— Вот обои переклеим, вот этот ужасный сервант выкинем, а у него в кабинете сделаем детскую.
Она лелеяла планы тотального переустройства, но пока не спешила. Ей было хорошо и так, она купалась в любви, в ощущении победы и собственной гениальности.
А пластилин, тем временем, вёл себя идеально. Был мягок, податлив и принимал любые формы, которые из него лепили: любящего мужа, заботливого кавалера, интересного собеседника. Валентина и не подозревала, что он просто отдыхает от скуки прежней жизни, от тихой Кати, от необходимости изображать хоть какую-то ответственность. Это был его отпуск, его творческий перерыв между двумя серьёзными проектами, а ваятельница наивно полагала, что это и есть окончательный результат.
Но всему, граждане, бывает конец. И медовому году — тоже. Пружина, которую так старательно сжимали, рано или поздно должна была распрямиться.
Через год после свадьбы Валентина забеременела по-настоящему. На этот раз без симуляций и театра. И здесь история делает резкий поворот, романтика кончилась.
Бабочки в животе куда-то испарились, их место постепенно заняла тяжесть, изжога, отёки и нарастающая, холодная, абсолютно житейская расчетливость. Валентина вдруг чётко и ясно осознала: теперь Максим ей нужен не только для поцелуев в шею и совместных походов в «непафосные» кафе. Теперь он нужен как ресурс: источник денег, безопасности и стабильности. Ребёнку нужны памперсы, коляска, врачи, потом садик, школа… И всё это, как известно, не растёт на деревьях, а добывается тяжким трудом, преимущественно мужским.
Роды были тяжёлыми, родился сын. Максим, получив смс в мессенджере (он был на важном созвоне по поводу роста трафика), заглянул в роддом на час. Посмотрел на красного, кричащего младенца через стекло, кивнул:
— Ну, молодец, поздравляю.
— Поздравляю нас, Макс! — попыталась поправить его Валентина, слабая и потная.
— Да, да, конечно, — сказал он рассеянно. — Я потом зайду, как выпишешься. Нужно будет машину заказывать?
Он говорил о такси, о том, как привезти её и сына домой. О празднике, шариках или съёмке выписке он даже и не думал.
- Я хотел, чтобы ты со мной на родах был.
- Достаточно, что я все оплатил, в том числе и палату. Я против присутствия мужчин на родах. Там врач нужен, а не муж.
И вот они дома. Началась та самая жизнь, ради которой, как ей теперь казалось, всё и затевалось, но что-то пошло не так. Вернее, всё пошло именно так, как и должно было идти, если перестать смотреть сквозь розовые очки ваятельства.
Максим не превратился вдруг в образцового отца. Он с интересом поковырял пальцем в крохотной ладошке, сказал:
- Крепкий, — и удалился в свой кабинет, сославшись на дедлайн.
Ночные кормления, плач, всё это оставалось за дверью его комнаты, которую он теперь чаще закрывал. Бабочки исчезли, их сменил аромат детского мыла, присыпки, кремов и вечного недосыпа.
И Валентина, сидя ночью с кричащим свёртком на руках, глядя на закрытую дверь кабинета, откуда доносился лишь стук клавиатуры, начала медленно прозревать. Она вдруг с пугающей ясностью поняла, что пластилин, который она так старательно разминала, вовсе не стал произведением искусства. Он просто на время принял удобную для него форму влюблённого бездельника. А теперь, когда потребовалась форма ответственного отца семейства, мужа, добытчика, материал дал трещину и начал возвращаться к своему изначальному, базовому состоянию: удобному, аморфному и думающему только о себе.
Романтика кончилась, начинались суровые будни подсчёта ресурсов. И первым ресурсом, который Валентина твёрдо вознамерилась поставить под свой контроль, были, разумеется, деньги. Ведь раз уж с ваянием ничего не вышло, нужно было хотя бы обеспечить себе и сыну достойную жизнь. А для этого требовалось надавить на пластилин с новой, невиданной доселе силой.