Итак, дым романтики рассеялся окончательно. Как после маленького пожара в мусорном ведре — запах гари остался, а восторга от пламени уже никакого. И в этом прозаическом, закопчённом свете Валентина наконец-то разглядела то, что было перед ней всё время, но что она упорно не желала видеть, ослеплённая блеском собственного замысла.
Максим предстал в своём истинном, неподкрашенном виде. И вид этот, надо сказать, был далёк от образа галантного кавалера, уставшего гения или даже нежного возлюбленного. Перед ней сидел, точнее, полулежал на диване с ноутбуком на животе черствый сухарь, интересующийся ровно двумя вещами: работой (то есть настройкой вечных алгоритмов) и компьютерными играми, в которые он с головой нырял после работы, отгораживаясь наушниками-тарелками от всего остального мира, включая плач сына.
И началось, граждане, великое и беспощадное перечисление грехов Максима.
Грех первый, фундаментальный: не моет чашку.
Раньше она находила в этом что-то трогательное:
- Он так погружён в мысли, что забывает о быте.
Теперь же она видела следующее. Максим вставал, заваривал себе кофе в огромной кружке с надписью «Don’t disturb. Genius at work», выпивал. И ставил грязную кружку куда угодно: на книжную полку, рядом с клавиатурой, на подоконник, а однажды — в холодильник, между банкой с огурцами и пачкой масла. Создавалось впечатление, что он считал кружку одноразовой или надеялся, что за ним, как за инопланетянином, будет летать невидимый дроид-уборщик. На робкие напоминания он отмахивался:
— Валя, не зацикливайся на мелочах, у меня голова другим забита. Сама помой, если приспичило.
И ведь в этом был свой страшный смысл: его голова действительно была «забита другим». Но это «другое» теперь казалось Валентине глубоко эгоистичным и никому не нужным.
Кстати, кружку свою он неведомым образом всегда находил, словно в ней сидел какой-то радар, подающий сигнал: «я сегодня здесь»
Грех второй: разбрасывает носки.
Дырявые носки времён первых свиданий казались теперь милой, почти ностальгической шалостью. Потому что теперь носки были целые, дорогие, спортивные, шерстяные, но их количество и география поражали воображение. Они лежали под диваном, как грибы после дождя, торчали из-под кресла, словно испуганные черепахи, мирно покоились на телевизоре, на крышке рояля (на котором никто не играл) и даже однажды Валентина нашла одинокий носок в кастрюле для варки пельменей, словно он вёл самостоятельную, тайную от хозяина жизнь.
— Максим, ну как можно?
— А что? — искренне недоумевал он, не отрывая глаз от монитора, где его виртуальный персонаж рубил гоблинов. — Они же чистые, вчерашние. Надел бы, да не нашёл пару. Ищи, если не лень.
Грех третий, стратегический: не опускает ободок унитаза.
Это был не просто бытовой промах. Это был символ полного и абсолютного игнорирования потребностей другого человека, в данном случае — женщины. Раньше Валентина, застав такое, лишь вздыхала и опускала его сама, думая:
- Забывает, растеряшка.
Теперь же каждый приподнятый ободок воспринимался как личное оскорбление, как хамский жест, как демонстрация власти:
- Я тут хозяин, и мои правила первичны.
Попытки поговорить упирались в стену.
— Это же гигиенично! И безопасно!
— Какая безопасность? — хмурил брови Максим. — Упасть, что ли, боишься? Не рассчитаешь? Странно как-то.
Грех четвёртый, культурный: не водит в театр/кино.
В медовый год она этому не придавала значения: и так хорошо. Теперь, запертая в четырёх стенах с младенцем, она жаждала вырваться, приобщиться к прекрасному, надеть, наконец, что-то кроме халата. Предложения встречались ледяным айсбергом.
— Кино? Зачем? У нас Smart TV, подписка на все стриминги. Дома и бесплатно, и попкорн свой, и на диване лежать удобно.
— Но атмосфера же: выйти куда-то, посмотреть на людей.
— Атмосфера духоты, толчеи и переплаты за билет втридорога? Нет, уж лучше я тут новый патч в игре изучу. Походы эти - пустая трата времени и денег, Валя.
И тут, граждане, мы подходим к главному — к квартире, которая так и осталась неприступной цитаделью Максима, его берлогой. Любые попытки реформ встречали жёсткий, иногда даже панический отпор.
Валентина, насмотревшись журналов, захотела поменять старый крепкий и добротный пружинный диван-книжку на новый, модный, угловой, на хромовых ножках, с кучей подушечек.
— Что? — Максим аж оторвался от клавиатуры. — Этот диван идеален, я на нём лет семь кино смотрю, он под меня притёрся. Эти ваши новомодные диваны жутко неудобные, спина болеть будет.
Кабинет - комната была святая святых, туда был воспрещён вход не только ей, но даже пылесосу. Дверь всегда была закрыта. Однажды Валентина, решив протереть пыль, зашла туда в его отсутствие. Комната представляла собой мастерский хаос: горы бумаг, три монитора, мигающие роутеры, пустые банки от энергетиков. Когда Максим обнаружил вторжение, случилась тихая, но страшная истерика.
— Ты что делала?! Ты что-то трогала? Ты провод могла задеть! У меня там всё настроено, система! Больше ноги твоей здесь не будет, это моё пространство.
- Надо подумать, как изменить твое пространство, ребенку нужна детская комната с игровым уголком. Твой кабинет под игровую подойдет.
- А деньги ребенок зарабатывать будет? Это мой рабочий кабинет, нечего вам тут делать.
И Валентина поняла окончательно, что она не вылепила нового мужчину, а всего лишь переехала на его территорию, где правили бал его привычки, его лень, его эгоизм, прикрытый словечками про «рабочие процессы» и «личное пространство». Пластилин затвердел, приняв свою изначальную, единственно удобную ему форму: форму удобного, самоуверенного и абсолютно черствого сухаря, вокруг которого всё должно вращаться, но который сам не готов сделать ни шага навстречу (как считала Валентина, так как все должно было быть только так, как она представляла себе).
Валентина, наш бывший скульптор-энтузиаст, окончательно отряхнула с рук пыльцу от несуществующих бабочек и прилипшие крошки пластилина. Перед ней лежал сухой, потрескавшийся результат её многолетнего труда. И результат этот, с бытовой точки зрения, был хуже некуда. Сухарь не стал хлебом, его дом не стал уютным гнёздышком, а галантный кавалер оказался этаким домовым-вредителем, который только пачкает кружки и нагло не опускает ободок унитаза.
И в душе Валентины произошла великая перемена. Романтический идеализм, подхлёстываемый гормонами и наивностью, испарился, как спирт с ранки. А на обожжённом месте возникло новое чувство: если уж мужчину нельзя переделать в идеального мужа, его нужно переквалифицировать в источник финансирования. Раз уж он не выполняет эмоциональных и бытовых функций, пусть сполна отрабатывает функцию банковского терминала.
И начала она, как всякий грамотный стратег, с разведки. Стала примечать, прикидывать, смотрела, какие к нему конверты приходят (помимо официальных). Заметила, как он, бывало, разговаривает по телефону, одними бровями сообщая о каких-то «серых схемах», «обнале» и «оптимизации налогов». Вспомнила его жалобы, что «государству и так половину отдаю». Значит, думала Валентина, вторая половина — весьма круглая. И раз уж она, как мать его ребёнка и законная супруга, не может получить его внимание, заботу и уважение, она имеет полное моральное и юридическое право получить компенсацию за испорченные молодые годы, за разбитые мечты о лепке, за подорванное нервное хозяйство.
И вот, выбрав момент, когда Максим, победив очередного виртуального дракона, пребывал в относительно благодушном настроении, Валентина изложила ему новую концепцию их совместного бытия.
— Максим, нам нужно поговорить.
— Опять? — он нахмурился, но не оторвался от экрана, где уже грузилась новая игра. — Опять про носки? Я же сказал, найду.
— Не про носки, про нашу с тобой жизнь. Ты, я вижу, человек занятой. Работа, игры… На семью времени не остаётся, на сына — тем более. Я всё понимаю: это деньги.
Максим насторожился. Разговор шёл в незнакомом, подозрительно-деловом ключе.
— Ну? — произнёс он осторожно.
— Ну, раз уж ты не можешь быть мужем и отцом в полном смысле слова, — Валентина сделала паузу для пущего эффекта, — то будь им в смысле финансовом. Я посчитала: на ребёнка, на дом, на мои скромные потребности мне нужно от тебя не меньше пятисот тысяч в месяц. Можно наличными.
В комнате повисла тишина. Был слышен только жужжащий кулер в системном блоке. Максим медленно, как механическая кукла, повернул голову. Его лицо выражало не гнев, не обиду, а полное, абсолютное, почти научное непонимание, словно ему на чистейшем русском языке сообщили, что вода горит, а дважды два — стеариновая свечка.
Он крякнул: не вздохнул, не ахнул, а именно издал короткий, гортанный, чисто животный звук «кряк», как утка, наступившая на неприятное насекомое.
— Сколько? — выдавил он.
— Пятьсот тысяч, — чётко повторила Валентина, уже чувствуя вкус этой цифры на языке. — Раз родила, раз хозяйство веду, раз позволяю тебе спокойно работать и играть в твои стрелялки — плати. Это справедливо.
И тут в Максиме проснулся холодный, прагматичный SEO-шник, который привык просчитывать трафик, конверсию и стоимость клика. А тут ему предлагали схему с явно завышенным CPA (стоимостью действия, для непосвящённых).
— Пятьсот тысяч, интересная цифра. Любопытно, на каком анализе данных она основана? На каких статьях расходов? Ты составила смету? Предъяви калькуляцию.
— Какая калькуляция? — вспылила Валентина, выбитая из деловой колеи. — Ребёнок растёт, ему нужно всё лучшее, да и ты мне должен компенсировать моральный ущерб за то, что я живу с черствым существом.
— Существо, — кивнул Максим, как будто соглашаясь с диагнозом. — Это субъективная оценка, не поддающаяся монетизации, а ребёнку, я согласен, нужно, но пятьсот тысяч — это, прости, чистой воды грабёж. Не дам.
И понеслось, начались скандалы, но какие-то унылые, бухгалтерские:
— Ты обязан, я твоя жена.
— Жена — не титул кредитора, обязан по закону, алименты на ребёнка посчитаем по справке об официальных доходах.
— Да ты ж себе в три раза больше оставляешь.
— Докажи. И потом, это мои деньги, я их заработал.
Требования Валентины излагались всё громче, она кричала про испорченную молодость, про то, что он её обманул, притворялся пластилином. А он в ответ включал шумоподавляющие наушники или уходил в кабинет, запирая дверь на ключ. Он не спорил, не оправдывался, просто отказывался слушать, как сервер, который в ответ на некорректный запрос выдаёт сухое «404 error».
Финал, как вы понимаете, был логичен и предсказуем. Если два человека не могут быть вместе ни по любви, ни по расчёту, им остаётся только одно — разъехаться по разным углам ринга жизни.
Развод был таким же будничным, как и свадьба: без слёз, без драмы. Максим нанял адвоката, который быстро всё уладил. Квартира осталась за ним (он её и так приобрёл до брака), Валя и сын тут не были прописаны. Валентине полагались алименты на сына, рассчитанные по его официальной, довольно неплохой «белой» зарплате. Максим стал перечислять алименты добровольно, на карту, деля пометку, что это алименты, от такой-то суммы четверть.
После того как Максим, наш чёрствый сухарь и стратег по алгоритмам, начал аккуратно, первого числа каждого месяца, перечислять Валентине некую сумму с пометкой «алименты», в душе нашей героини воцарилось не спокойствие, а новое, щемящее чувство, которое кратко можно выразить так: «Мало!»
Сумма, основанная на его официальной, «белой» зарплате SEO-специалиста средней руки, была, в общем-то, не нищенской. Но она была катастрофически далека от тех фантастических «пятисот тысяч», которые Валентина когда-то потребовала. Эти деньги покрывали расходы на ребёнка, но никак не покрывали моральный ущерб от несбывшихся надежд и не финансировали жизнь, достойную жены (пусть и бывшей) успешного IT-шника.
И Валентина, отряхнув с себя последние остатки романтизма, превратилась из ваятельницы в финансового стратега. Она наняла адвоката, бойкую даму в строгом костюме, которая, просмотрев бумаги, уверенно заявила:
— Безобразие, крошки с барского стола. Он же явно скрывает доходы. Будем драться. Будем требовать выплаты и в процентах от всего заработка, и в твердой сумме одновременно, чтобы и с «серой» зарплаты капало, и гарантированный минимум был. И зачесть эти его ежемесячные подачки не дадим — это, мол, так, добровольная помощь, а не алименты!
Максим, получив повестку, лишь хмыкнул, но к делу отнёсся с присущей ему педантичностью. Нанял своего адвоката, сухого господина, похожего на бухгалтера. И выдвинул встречный иск: зачесть уже выплаченные после развода деньги в счёт будущих алиментов. Мол, не подачка это была, а аванс. Логика, как у робота: раз перечислял — значит, учитываем.
И завертелась, загудела судебная машина. Слушания в районном суде, апелляции в горсуде… Валентина сидела на жестких скамьях, с тоской разглядывая потолок и думая о том, что всё это время Максим, наверное, спокойно сидит в своём кабинете, попивает кофе из немытой кружки и настраивает какие-нибудь алгоритмы на увеличение трафика, пока её трафик жизни стоит в этой душной пробке из параграфов.
И вот, наконец, кассационная инстанция изрекла свою мудрую волю, утвердив решения нижестоящих судов.
С 26 августа 2024 года и до 26 августа 2025 года взыскивать с Максима ежемесячно одну шестую часть от всех его доходов (и чёрных, и белых, и синих в полоску), но не менее 56 310 рублей (это три прожиточных минимума для ребёнка в Москве).
После 26 августа 2025 и до совершеннолетия Коли — взыскивать четверть доходов, но тоже не менее этих самых трёх минимумов. Сумма, ясное дело, будет индексироваться.
Зачесть в счёт уплаченных алиментов те самые деньги, что Максим уже перечислил Валентине после развода — а именно 500 049 рублей.
Взыскать с Максима в пользу Валентины госпошлину — 1350 рублей.
Во всём остальном Валентине отказать (видимо, в её мечтах о пятистах тысячах).
Судьи мудро заметили, что Максим — человек с доходом. Доход этот, как верно подметила Валентина, носит изменчивый и нерегулярный характер (то есть «серый», белый или в крапинку). Следовательно, взыскивать алименты только в долях — дело ненадёжное. Может, у него в этом месяце трафик ушёл, и доходов нет? А ребёнок есть всегда, поэтому суд имеет полное право установить алименты одновременно в долях и в твёрдой сумме, дабы дитя не бедствовало.
Рассмотрев материальное положение сторон (у Валентины — ребёнок и обида, у Максима — работа, игры и скрытые доходы), суд счёл решение предыдущих инстанций верным. Одна шестая (а потом и четверть) + гарантированный минимум в 56 тысяч — это, по мнению судей, тот самый «прежний уровень обеспечения», который нужно максимально сохранить бедному Коле. И это разумно, законно и справедливо.
Жалобу Максима признали необоснованной. Мол, все доказательства исследованы, законы применены верно, просто кассатору решение не нравится, а это — не основание для отмены.
Но странное дело, даже когда судебная тягомотина закончилась, и на счёт Валентины стали исправно падать уже совсем другие деньги, в душе ее не наступило ни спокойствия, ни удовлетворения. Чувство, что «мало», никуда не делось, просто затаилось, сменив адрес. Раньше было мало любви, мало внимания, мало заботы, потом — мало денег. Теперь, когда деньги были получены по максимуму, стало мало… Чего? Наверное, мало всего того, что нельзя вписать в исковое заявление и нельзя взыскать через суд. Мало той самой иллюзии счастливой жизни, ради которой всё и затевалось.
Максим же, отстучав последнюю кассационную жалобу и получив отказ, окончательно погрузился в свой цифровой мир. Он теперь платил чуть больше, чем рассчитывал, но меньше, чем мог бы.
А их сын Коля рос, не ведая о всех этих взрослых битвах за проценты, твёрдые суммы и поднятые ободки. Он просто был ребёнком. И, возможно, это было единственное светлое и неиспорченное обстоятельство во всей этой запутанной, абсурдной и до боли распространенной истории.
*имена взяты произвольно, совпадение событий случайно. Юридическая часть взята из:
Определение Второго кассационного суда общей юрисдикции от 26.08.2025 по делу N 88-20955/2025