— Ты её специально защищаешь! — я швырнула телефон на диван, и он отскочил, упав на пол. — Всегда находишь оправдания!
Дмитрий даже не поднял взгляд от ноутбука. Сидел как вкопанный, будто я говорю не с ним, а со стеной. Это бесило больше всего — его абсолютное спокойствие, когда меня разрывало изнутри.
— Марина, давай не сейчас, — пробормотал он, продолжая что-то печатать.
Не сейчас? А когда тогда? Когда его драгоценная мамочка окончательно превратит нашу квартиру в филиал своего дома? Я прошлась по гостиной — по нашей гостиной, которую Людмила Сергеевна за три дня умудрилась перекроить под себя. Кресло теперь стояло у окна, хотя я специально ставила его у стены. Шторы — новые, бежевые, скучные до одури, вместо моих серых. На кухне появилась её керамическая посуда с розочками, от которой меня воротило.
— Она продала пианино, — я развернулась к мужу. — Моё пианино, Дима! То, которое мне бабушка оставила!
Он наконец оторвался от экрана:
— Она хотела освободить место...
— Для чего?! Для своего шкафа с барахлом пятидесятилетней давности?
Три месяца назад Людмила Сергеевна появилась на пороге с чемоданом и заявлением, что "временно поживёт у детей". Временно! Я тогда ещё улыбалась, предлагала чай, расстелила постель в комнате для гостей. Думала — неделя, ну максимум две. Как же я ошибалась.
Первые звоночки прозвенели на пятый день, когда она принялась переставлять вещи на кухне. Мои специи — в дальний шкаф, её кастрюли — на видное место. Моя любимая сковорода с антипригарным покрытием отправилась на верхнюю полку, "потому что царапается и вредная". Я молчала. Свекровь всё-таки, надо быть повежливее.
Потом начались "советы". Как готовить, как убирать, как складывать полотенца. Людмила Сергеевна могла час объяснять, почему мой способ мытья окон неправильный, хотя окна были кристально чистые. Она критиковала мой выбор продуктов в магазине, мою одежду, мой график работы.
— У нормальных женщин дом — на первом месте, — бросала она, проходя мимо меня с пылесосом в руках. — А ты всё в своих проектах...
Я работала дизайнером, фрилансила, и график у меня был свободный. Но это не значило, что я должна целыми днями драить плитку! Мы с Димой договаривались — каждый сам за себя, плюс раз в неделю совместная уборка. Нормально жили два года, пока она не нагрянула.
А потом случилось то самое утро. Я проснулась от звука дрели. В девять утра субботы кто-то самозабвенно сверлил стену. Выскочила из спальни — Людмила Сергеевна, в фартуке и с деловым выражением лица, руководила двумя рабочими, которые красили стены гостиной в бледно-жёлтый цвет.
— Вы что творите?! — я застыла посреди комнаты, не веря своим глазам.
— Освежаю интерьер, — свекровь обернулась, вытирая руки. — Серые стены — это депрессия. Человек в такой обстановке жить не может.
— Но это... это моя квартира!
— Димина, — поправила она. — Квартира на Диму оформлена. И я, между прочим, доплатила за первоначальный взнос, когда он брал ипотеку. Так что имею право.
У меня земля уплыла из-под ног. Дмитрий стоял в дверях спальни, растерянный, но молчаливый. Я смотрела на него, ждала, что он скажет хоть слово. Но он только развёл руками:
— Мам, ты могла предупредить...
— Предупредить? — я развернулась к нему. — Это всё, что ты можешь сказать?!
Рабочие переглянулись и деликатно вышли покурить. А Людмила Сергеевна сняла фартук, аккуратно повесила на спинку стула и произнесла тоном, каким обычно говорят с непослушными детьми:
— Марина, ты слишком бурно реагируешь. Я же не со зла. Просто хочу, чтобы у сына был уютный дом.
— У него был уютный дом! До вашего появления!
— Ну вот, опять истерика, — она покачала головой. — Димочка, поговори с женой. Я пойду куплю продукты на обед.
И она ушла. Просто взяла сумку и вышла, оставив меня стоять среди банок с краской и запаха растворителя. А Дмитрий... Дмитрий сказал, что я слишком остро реагирую, что мама хотела как лучше, что надо войти в её положение — она же недавно развелась с отчимом, ей тяжело.
— Мне тоже тяжело! — закричала я тогда. — Но почему-то никто об этом не думает!
Неделю назад случилось финальное. Я вернулась с встречи с клиентом — довольная, взяла крупный заказ, — а пианино исчезло. На его месте стоял громадный сервант тёмного дерева, забитый хрусталём.
— Где инструмент? — я похолодела.
— Продала, — Людмила Сергеевна спокойно вытирала пыль. — Всё равно ты на нём не играешь. А сервант — вещь нужная, красивая. Мне двадцать тысяч за пианино дали, представляешь? Я на эти деньги шторы новые купила.
Я не помнила, что сказала тогда. Помню только, как выбежала на лестничную площадку, чтобы не наделать глупостей. Села на ступеньки и ревела, пока не охрипла. То пианино было последним, что осталось от бабушки. Я училась на нём играть, когда была маленькой. Бабуля умерла пять лет назад, и каждый раз, касаясь клавиш, я будто разговаривала с ней.
А теперь его нет. И вместо него — этот уродливый сервант с чужими тарелками.
— Пусть твоя мама убирается к себе в квартиру! — я выпалила сейчас, глядя на мужа. — Она живёт здесь на птичьих правах, знай это!
Дмитрий медленно закрыл ноутбук:
— Не говори так.
— А как мне говорить? Она захватила наш дом! Она делает что хочет, не спрашивая! Продала мою вещь!
— Она моя мать, Марина.
— И что? Это даёт ей право распоряжаться здесь всем?
В прихожей щёлкнул замок. Людмила Сергеевна вернулась из магазина, внесла пакеты, услышала последнюю фразу. Лицо её окаменело:
— Значит, так, — она поставила сумки на пол. — Раз я тут на птичьих правах, может, мне вообще съехать? На улицу, что ли? Дима, забери у невестки ключи от квартиры, за которую я платила!
— Мама...
— Нет, правда! — она изобразила обиженную. — Я вам тут всё обустроила, порядок навела, готовлю каждый день, убираю — а мне хамят! Неблагодарность!
Я смотрела на эту сцену и понимала — она играет. Специально давит на жалость, манипулирует сыном. И самое страшное, что это работало.
— Марина, извинись перед мамой, — Дмитрий встал, подошёл ближе. — Ну зачем ты так?
— Извиниться? Я?! — голос мой сорвался на крик. — За что, интересно?!
Людмила Сергеевна всхлипнула, достала платок, приложила к глазам. Профессиональная актриса, честное слово. Я развернулась и пошла в спальню, хлопнув дверью. Села на кровать, обхватила голову руками. Как это всё произошло? Как я позволила чужому человеку влезть в мою жизнь и перевернуть её?
За дверью слышались приглушённые голоса — Дмитрий что-то говорил матери, успокаивал. Потом тишина. Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Это не могло продолжаться. Что-то должно было случиться.
Утром я проснулась от запаха жареного лука. Людмила Сергеевна уже колдовала на кухне, напевая что-то себе под нос. Вчерашний скандал словно и не было — она улыбалась, накрывала на стол, расставляла тарелки. Дмитрий сидел с газетой, делая вид, что ничего не произошло.
— Доброе утро! — свекровь повернулась ко мне. — Садись, я сделала сырники. По особому рецепту, тебе понравятся.
Я молча налила себе кофе и прислонилась к столешнице. Есть не хотелось совершенно.
— Марина, мама старалась, — Дмитрий кивнул на стол.
— Спасибо, не голодна.
Людмила Сергеевна поджала губы, но промолчала. Выложила сырники на блюдо, украсила веточкой мяты. Театр одного актёра. Я допила кофе и пошла одеваться — сегодня нужно было встретиться с Кириллом, моим давним другом и коллегой. Мы планировали обсудить совместный проект.
— Куда это ты собралась? — свекровь возникла в дверях спальни.
— На встречу. По работе.
— В воскресенье? — она скептически подняла бровь. — Дима, ты в курсе, что твоя жена в выходной куда-то бежит?
Меня передёрнуло от этой фразы. "Твоя жена". Как будто я не человек, а какое-то имущество.
— Мама, у Марины фриланс, у неё свой график, — Дмитрий наконец встал на мою защиту, хоть и вяло.
— Ага, фриланс, — она хмыкнула. — Удобно. Дома не сидит, порядка не наводит, зато на встречи ходит.
Я схватила сумку и вышла, не дожидаясь продолжения. На улице было свежо, морозно, и я жадно вдохнула холодный воздух. Хотелось кричать. Хотелось исчезнуть. Хотелось вернуть ту жизнь, которая была три месяца назад.
Кирилл встретил меня в кофейне на Тверской. Высокий, в очках, с вечно растрёпанными волосами — он выглядел как обычно, и это успокаивало.
— Ты ужасно выглядишь, — сказал он вместо приветствия.
— Спасибо, ты тоже хорош, — я плюхнулась на стул.
— Нет, серьёзно. Что случилось?
И я рассказала. Всё — про свекровь, про пианино, про бесконечные перестановки и критику, про то, что Дмитрий не видит проблемы. Кирилл слушал молча, иногда кивал, а когда я закончила, покачал головой:
— Марин, ты понимаешь, что это ненормально?
— Понимаю. Но что мне делать?
— Поставить ультиматум. Либо она съезжает, либо ты.
Я засмеялась — нервно, невесело:
— Дима меня не поддержит. Он считает, что я преувеличиваю.
— Тогда вопрос не в свекрови, а в муже, — Кирилл откинулся на спинку стула. — Он должен выбрать. Иначе ты просто сломаешься.
Мы проговорили ещё час, обсудили проект, но мысли мои были далеко. Когда я вернулась домой, Дмитрия не было — уехал к друзьям. Зато Людмила Сергеевна сидела в гостиной с какой-то женщиной лет пятидесяти, полной, в красном пуховике.
— А, Марина! — свекровь вскочила. — Познакомься, это Зинаида Павловна, моя подруга. Я ей про тебя рассказывала.
Зинаида оглядела меня с ног до головы и улыбнулась — холодно, оценивающе:
— Ну здравствуй, невестка. Люда мне про вас много чего поведала.
— Что именно? — я насторожилась.
— Да так, по мелочи, — Людмила Сергеевна махнула рукой. — Как молодёжь нынче живёт, без уважения к старшим...
— Я тебя не звала сюда, — вырвалось у меня. — И подруг своих тоже не приглашала.
Зинаида присвистнула:
— Ого, характер! Люда, ты не преувеличивала.
— Вот видишь, — свекровь развела руками. — Я же говорила — хамка. Воспитания никакого.
Что-то оборвалось внутри. Я подошла ближе, посмотрела Людмиле Сергеевне прямо в глаза:
— Знаете что? Хватит. Завтра же начинайте искать себе жильё. Неделя — и вы съезжаете.
— Ты с ума сошла? — она вскочила. — Это не твоё решение!
— Ещё как моё. Я здесь живу. Я здесь плачу за коммунальные услуги, я тут прописана. И если вы не уберётесь добровольно, я найду способ вас выселить.
Зинаида быстро собралась и исчезла, почувствовав, что сейчас начнётся буря. А Людмила Сергеевна схватила телефон и набрала номер — конечно же, Дмитрия.
— Сын, немедленно приезжай! Твоя жена меня выгоняет на улицу! Да, да, прямо сейчас! Она... она совсем обнаглела!
Я стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди. Тряслась, но держалась. Через полчаса вернулся Дмитрий — взъерошенный, злой.
— Что происходит?!
— Твоя мать переходит все границы, — я говорила спокойно, хотя внутри бушевал ураган. — Приводит сюда посторонних людей, обсуждает меня за спиной, ведёт себя как хозяйка. Я больше не могу это терпеть.
— И ты решила её выгнать? — он смотрел на меня так, будто видел впервые. — Куда ей идти?
— У неё есть своя квартира!
— Там ремонт, всё разворочено!
— Это её проблемы, Дима! Не мои! Я не обязана жертвовать своим покоем ради твоей матери!
Людмила Сергеевна заплакала — уже по-настоящему, не театрально. Села на диван, уткнулась лицом в ладони:
— Вот и живи теперь, думай... Родила сына, вырастила одна... А он... он выбирает эту... эту...
— Мам, не надо, — Дмитрий сел рядом, обнял её за плечи.
Я смотрела на эту картину и чувствовала, как что-то окончательно ломается. Он выбрал. И это была не я.
— Прекрасно, — я развернулась к спальне. — Значит, съеду я.
— Марина, подожди! — Дмитрий вскочил, но я уже закрыла дверь.
Достала из шкафа сумку, начала складывать вещи. Руки дрожали, перед глазами плыло, но я упрямо запихивала в сумку свитера, джинсы, косметику. Не все вещи, только самое необходимое. Остальное заберу потом.
Дмитрий ворвался в комнату:
— Ты куда? Что ты делаешь?
— Освобождаю место для твоей мамочки, — я не оборачивалась. — Раз я здесь лишняя, зачем мне тут находиться?
— Не говори глупости! Я не хотел... Просто она...
— Она — она — она! — я резко обернулась. — Всегда она! А я? Я твоя жена, Дима! Но почему-то её чувства для тебя важнее моих!
Он молчал, растерянный. А из гостиной донёсся голос Людмилы Сергеевны:
— Димочка, не уговаривай её! Пусть уходит, если хочет! Я тут всё приберу, сварю тебе нормальный ужин...
Меня словно током ударило. Она уже планировала жизнь без меня. Распределяла роли. Обустраивала наше пространство под себя окончательно.
— Знаешь что, — я застегнула молнию на сумке, — пусть она тут остаётся. Только учти — я не вернусь, пока она здесь. Выбирай.
Вышла в коридор, натянула куртку. Людмила Сергеевна стояла в дверях гостиной, скрестив руки на груди. На лице торжество, едва прикрытое наигранной печалью.
— Вот так всегда, — произнесла она. — Как только начинаешь говорить правду, сразу обижаются. Ну и иди, раз характер такой.
Я открыла дверь, переступила порог. Дмитрий стоял в прихожей, не двигаясь. Хотела, чтобы он остановил. Сказал: "Останься. Мама уедет". Но он молчал.
Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Холод обжёг лицо, и только тогда я почувствовала слёзы на щеках. Вызвала такси, поехала к Кириллу — он единственный, кто точно примет.
Двое суток я провела у него на диване. Он не задавал вопросов, просто принёс одеяло, поставил чайник, оставил одну. На третий день позвонил Дмитрий:
— Мама уехала.
— Куда? — я не верила своим ушам.
— Домой. Сказала, что не будет жить там, где её не ценят. Устроила скандал, собрала вещи и уехала.
Я молчала, переваривая информацию.
— Она обвинила меня в неблагодарности, — продолжал он устало. — Сказала, что я предал её ради жены. Что больше не хочет меня видеть. Заблокировала мой номер.
— И что ты чувствуешь? — спросила я тихо.
— Не знаю. Облегчение? Вину? Всё вместе... Марина, возвращайся. Пожалуйста.
Я приехала вечером. Квартира была пустой — Людмила Сергеевна забрала свой сервант, свою посуду, даже шторы сняла. Остались дыры в стене, где висели её картины. Жёлтые стены как напоминание о её присутствии.
Дмитрий сидел на кухне, уставившись в пустоту.
— Она забрала всё, — сказал он. — Даже фотографии мои детские. Сказала, что раз я выбрал тебя, пусть и живу без неё совсем.
Я села напротив:
— Ты не виноват.
— Она моя мать...
— И поэтому она думала, что может делать здесь всё, что захочет, — я взяла его за руку. — Дима, мы не выгоняли её. Мы просто хотели жить своей жизнью. Она сама выбрала уйти.
Он кивнул, но видела — ему тяжело. Вина грызла изнутри.
Месяц прошёл в странной тишине. Людмила Сергеевна не звонила, не писала. Дмитрий пытался до неё достучаться, но она была непреклонна. Через знакомых передала: "Сын для меня умер".
Мы перекрасили стены в серый, купили новое кресло, нашли на авито пианино — не бабушкино, но похожее. Я снова могла дышать в собственном доме. Но Дмитрий стал молчаливым, замкнутым. Винил себя.
А я... я думала о том, что иногда любовь превращается в удушье. Что родители, не отпускающие детей, ломают им жизни. Что Людмила Сергеевна так боялась остаться одна, что своими руками разрушила отношения с сыном.
В начале весны нам прислали приглашение на свадьбу. Дальняя родственница выходила замуж. В списке гостей значилась и Людмила Сергеевна. Дмитрий долго смотрел на конверт, потом сказал:
— Поедем?
— Решай сам.
Он поехал. Я осталась дома. Вернулся поздно вечером — осунувшийся, грустный.
— Она была там, — сел рядом со мной на диван. — Даже не поздоровалась. Отвернулась, когда я подошёл.
— Дима...
— Знаешь, что самое странное? — он посмотрел на меня. — Я понял, что она всегда была такой. Манипулировала, контролировала. Просто раньше я не замечал. Думал — так и должно быть.
Мы сидели молча, обнявшись. За окном темнело. Квартира была нашей — по-настоящему нашей. Без чужих серванов, без навязанных правил, без вечного напряжения.
Но цена этой свободы оказалась высокой. И мы оба это знали.