Валентина сжала мои пальцы так крепко, что стало больно. Я вздрогнула и повернула голову. Она стояла рядом, смотрела на гроб и не отпускала мою руку.
Десять лет. Десять лет она делала вид, что меня не существует. Ни слова, ни взгляда. А тут — держит за руку. На похоронах собственной матери.
Людмила познакомилась с Костей на работе, когда ей было двадцать четыре, а ему двадцать семь. Он работал инженером на заводе, она — в бухгалтерии того же предприятия. Ничего особенного, обычная история, каких миллионы. Встречались полгода, расписались, через год родился сын Артём. Всё как у людей.
Проблемы начались, когда Костя повёз её знакомиться с семьёй.
— Мама, это Люда, я тебе рассказывал, — представил он её в тесной прихожей двухкомнатной хрущёвки.
Свекровь, Зинаида Павловна, оглядела будущую невестку с ног до головы и сказала что-то нейтральное про чай. А вот сестра Кости, Валентина, сразу дала понять, что гостье тут не рады.
— Костик, ты же говорил, она из приличной семьи, — громко сказала она брату, когда Людмила вышла в туалет.
Людмила услышала. Стены в хрущёвках картонные — там и захочешь не услышать, всё равно услышишь.
— Валь, ты чего? — удивился Костя.
— Ничего. Просто отец у неё кто? Слесарь. Мать продавщицей работает. Ты же всё-таки инженер с высшим образованием.
— И что теперь, на дочке академика жениться?
— Хотя бы на ком-то приличном, — отрезала Валентина.
Людмила тогда сделала вид, что ничего не слышала. Вышла из туалета с улыбкой, посидела положенное время за столом, поблагодарила за угощение. Костя потом извинялся за сестру, говорил, что она всегда такая, со всеми его девушками так.
— Просто ревнует брата.
— Ревнует, — повторила Людмила без выражения.
— Ну да, мы же с ней близкие по возрасту, всегда вместе росли. Она привыкла быть главной в моей жизни.
Людмила кивнула и больше эту тему не поднимала. Только запомнила.
Свекровь оказалась женщиной не вредной, но и не тёплой. Принимала невестку ровно, без особой приязни, но и без открытой неприязни. Звонила редко, в гости не навязывалась, на праздники присылала стандартные поздравления. Когда родился Артём, приехала с подарками, повосхищалась внуком и уехала. Нянчиться не рвалась, помогать не предлагала.
— Мама у нас самостоятельная, — объяснял Костя. — Она всю жизнь одна нас с Валькой поднимала, после того как отец ушёл. Привыкла ни от кого не зависеть и никому не навязываться.
Людмила опять кивнула. Ей, если честно, было даже удобно. Свекровь, которая не лезет в семью, — это подарок судьбы. Подруги рассказывали такие истории про своих свекровей, что Людмила каждый раз радовалась собственному везению.
А вот с Валентиной было сложнее.
Золовка работала в проектном институте, считала себя интеллигенцией и при каждой встрече давала понять, что Людмила до этого звания не дотягивает. Замуж Валентина так и не вышла, хотя была старше брата на пару лет. Жила с матерью в той самой двухкомнатной квартире и, похоже, искренне считала, что это временно.
— Валя у нас разборчивая, — говорил Костя. — Ей абы кто не нужен.
Людмила не спорила. Но замечала, как золовка каждый раз морщится, когда она открывает рот. Как демонстративно отворачивается, когда Людмила что-то рассказывает. Как перебивает её на полуслове и начинает говорить о своём.
На семейных ужинах, которые случались три-четыре раза в год, Валентина садилась так, чтобы оказаться как можно дальше от невестки. Разговаривала только с братом и матерью. Если Людмила обращалась к ней напрямую, отвечала односложно и тут же переводила разговор.
— Валь, ты меня игнорируешь? — однажды прямо спросила Людмила.
— С чего ты взяла? — удивилась золовка. — Просто нам не о чем разговаривать. Мы слишком разные люди.
И пошла на кухню помогать матери.
У Людмилы внутри что-то оборвалось. Не от обиды — от понимания. Эта женщина её ненавидит. Просто так. За то, что она есть.
Костя пытался сгладить ситуацию, но получалось плохо.
— Люд, ну она такая, что я могу сделать?
— Поговорить с ней?
— Говорил сто раз. Она каждый раз обещает вести себя нормально, а потом всё по новой.
— Может, тогда реже будем ездить к твоим?
— Это же моя мама, — обиделся Костя. — Не могу я её бросить.
Людмила не настаивала. Ездили к свекрови по-прежнему на все праздники, терпели Валентинино хамство, делали вид, что всё нормально. Артём рос, ходил в школу, потом в институт. Людмила работала, вела хозяйство, старела вместе с мужем. Обычная жизнь, обычная семья.
Только вот эти визиты к свекрови каждый раз выматывали так, что потом неделю в себя приходила. Возвращалась домой с головной болью и ощущением, будто её полдня возили лицом по асфальту.
— Ты заметил, что твоя сестра со мной вообще не здоровается? — спросила однажды Людмила у мужа после очередного семейного обеда.
— Как не здоровается? Здоровается.
— Нет. Она заходит, говорит всем «привет», а на меня даже не смотрит. Уже третий год подряд.
Костя задумался.
— Может, тебе показалось?
— Костя, я что, дура? Мне не показалось.
— Ну хорошо, поговорю с ней.
Поговорил. Валентина в ответ устроила скандал, наорала на брата, что он всегда защищает жену, а родную сестру ни во что не ставит. Потом позвонила матери и пожаловалась на Костю. Зинаида Павловна позвонила сыну и попросила не обижать Валю.
— Она же одинокая, ей и так тяжело, а тут ты ещё со своими претензиями.
— Мам, она с моей женой не здоровается.
— Ну мало ли, может, забывает. Люда тоже могла бы первой здороваться, не переломилась бы.
Костя пересказал этот разговор жене. Людмила выслушала и ничего не сказала. Просто перестала здороваться с золовкой первой. Раз уж та «забывает».
Внутри было пусто. Она поняла, что в этой семье никогда не станет своей. Ни для свекрови, ни для золовки. Она всегда будет чужой, которую терпят ради Кости.
Прошло десять лет.
За это время Артём окончил институт, женился и уехал работать в другой город. Костя вышел на пенсию, но продолжал подрабатывать консультантом. Людмила тоже работала, хотя уже могла бы отдыхать. Но дома сидеть не хотелось, да и деньги лишними не бывают.
Зинаиде Павловне исполнилось восемьдесят два. Она по-прежнему жила с Валентиной в той же квартире, только теперь уже почти не выходила на улицу. Ноги болели, давление скакало, силы были не те.
Валентине к тому времени было под шестьдесят. Она так и не вышла замуж, работала до последнего, но в прошлом году взяла предпенсионный отпуск, а потом и вовсе уволилась — ухаживать за матерью. Теперь они вдвоём сидели в своей двушке и, по словам Кости, постоянно ругались.
— Мама жалуется, что Валька ей житья не даёт, — рассказывал он жене. — А Валька жалуется, что мама из ума выживает и капризничает.
— Обычная картина, — отвечала Людмила. — Две немолодые женщины в замкнутом пространстве. Чего ты хотел?
— Может, нам почаще к ним ездить?
— Можем. Только ты же знаешь, Валентина меня видеть не хочет.
Костя вздохнул. Знал, конечно.
За эти десять лет золовка не сказала Людмиле ни слова. Вообще ни одного. Если они оказывались в одной комнате, Валентина делала вид, что невестки не существует. Смотрела сквозь неё, обращалась только к брату, отвечала только матери. Людмила для неё была пустым местом. Призраком. Никем.
Поначалу это бесило до трясучки. Людмила плакала в ванной, срывалась на мужа, даже к психологу ходила. Потом привыкла и даже нашла в этом свои плюсы. Не надо поддерживать светскую беседу, не надо изображать родственную любовь. Просто сидишь, молчишь, ждёшь, пока визит закончится.
— Ты так спокойно к этому относишься? — удивлялась подруга Света.
— А что делать? Орать? Требовать? Толку-то.
— Не знаю, я бы не выдержала.
— Выдержала бы. Когда понимаешь, что человека не переделаешь, становится легче. Она меня не любит, я её тоже. Просто делаем вид, что друг друга нет.
Света покачала головой, но спорить не стала. У неё самой со свекровью были отношения не лучше, так что чужую беду осуждать было не с руки.
Зинаида Павловна умерла в начале марта.
Позвонила Валентина. Не Людмиле, конечно, — Косте.
— Мамы больше нет, — сказала она сухо. — Приезжай.
Костя побелел, положил трубку и сел на стул. Людмила увидела его лицо и всё поняла без слов.
— Когда?
— Сегодня утром. Валька говорит, во сне.
— Соболезную, — сказала Людмила и обняла мужа.
Он уткнулся ей в плечо и заплакал. Взрослый мужик, пятьдесят шесть лет, а плакал как ребёнок. Людмила гладила его по голове и молчала. Что тут скажешь? Мать есть мать, какой бы она ни была.
Он просидел так минут пять, потом встал и начал собираться.
— Поедешь со мной?
— Конечно.
Людмила не знала, правильно ли это. Валентина её там видеть не хочет — это понятно. Но бросить мужа одного в такой момент она не могла. Да и свекровь всё-таки. Двадцать девять лет знакомы были, хоть и не близки.
Поехали на такси. Всю дорогу молчали. Костя смотрел перед собой, Людмила держала его за руку.
В квартире уже были какие-то люди. Соседка, фельдшер из поликлиники, ещё кто-то. Валентина сидела на кухне, бледная и постаревшая. Увидела брата — встала, обняла. На Людмилу даже не посмотрела.
Людмила прошла в комнату, где лежала свекровь. Постояла рядом. Странное чувство. Вроде и не близкий человек, а всё равно что-то щемит внутри. Двадцать девять лет, три-четыре раза в год как минимум, за одним столом сидели. И вот теперь всё.
Она смотрела на лицо Зинаиды Павловны — спокойное, даже умиротворённое — и думала: интересно, а она меня хоть немного любила? Хоть чуть-чуть? Или тоже терпела все эти годы ради сына?
Похороны назначили на послезавтра. Костя остался у сестры помогать с организацией, Людмила уехала домой. Сказала, что приедет завтра, привезёт еды.
— Не надо, мы закажем, — буркнула Валентина, не глядя на невестку.
— Как хотите, — не стала спорить Людмила.
На похороны пришло человек тридцать. Бывшие коллеги Зинаиды Павловны, соседи, дальние родственники. Людмила стояла в стороне, старалась не мешать. Костя был рядом с сестрой, принимал соболезнования, отвечал на вопросы. Всё как положено.
На кладбище было холодно. Март, земля ещё не отошла от зимы, ветер пронизывал до костей. Людмила пожалела, что не надела тёплые сапоги — ноги замёрзли почти сразу.
Народу было много, но Людмила никого толком не знала. Стояла одна, смотрела на гроб, слушала какие-то слова. Думала о том, что вот так и заканчивается жизнь. Восемьдесят два года, а в конце — горстка людей на кладбище, половина из которых тебя толком не помнит.
И тут кто-то взял её за руку.
Людмила вздрогнула от неожиданности и повернула голову.
Рядом стояла Валентина. Смотрела прямо перед собой, на гроб. Держала Людмилу за руку. Крепко, почти до боли.
Людмила не знала, что делать. Вырвать руку? Глупо. Сказать что-то? Ещё глупее. Она просто стояла и молчала. И Валентина молчала тоже.
Так они простояли до конца. Пока гроб не опустили, пока не бросили первые комья земли, пока всё не закончилось.
Потом Валентина разжала пальцы и отошла к брату. Не сказала ни слова. Даже не посмотрела на Людмилу.
А у той в груди что-то странное происходило. То ли плакать хотелось, то ли смеяться. Десять лет молчания — и вот это рукопожатие. Что оно значило? Прощение? Признание? Или просто — держаться больше не за кого?
На поминках Людмила сидела за общим столом, но с золовкой не разговаривала. Да и та молчала, только иногда бросала на невестку странные взгляды. Не злые, не холодные — какие-то растерянные.
Костя заметил.
— Вы с Валькой что, помирились?
— Не знаю, — честно ответила Людмила. — Она меня за руку на кладбище держала.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
Костя помолчал, потом сказал:
— Может, оттаяла наконец. Мама умерла, она теперь совсем одна осталась.
Людмила не стала говорить, что думала о том же самом. Что Валентина взяла её за руку не потому, что вдруг полюбила. А потому что держаться больше было не за кого.
Прошло две недели.
Костя ездил к сестре через день, помогал с документами, с наследством. Квартира была оформлена на мать, теперь нужно было переоформлять. По закону — половина Косте, половина Валентине. Дети наследодателя в равных долях, завещания Зинаида Павловна не оставила.
— Валька предлагает мне отказаться от своей доли, — сказал он однажды вечером.
— В смысле отказаться?
— Она говорит, что всю жизнь прожила с мамой, ухаживала за ней последние годы. Имеет право на квартиру. А у нас своя есть, нам эта половина не особо нужна.
Людмила посмотрела на мужа долгим взглядом.
— И что ты думаешь?
— Не знаю. С одной стороны, она права. С другой — это моё наследство. Мамино.
— Костя, это двухкомнатная квартира в нормальном районе. Твоя доля — это миллионов пять-шесть, если продавать. А если не продавать, можно сдавать, какая-никакая прибавка к пенсии.
— Я понимаю. Но Валька очень просит. Говорит, ей больше идти некуда, а если делить — придётся продавать и разъезжаться.
— Так пусть выкупает твою долю.
— У неё денег нет.
— А это уже не твоя проблема.
Костя поморщился. Он не любил такие разговоры. Всю жизнь старался быть хорошим для всех, всем угодить, никого не обидеть. И с сестрой не хотел ссориться, и жену расстраивать не хотел.
— Давай пока подождём, — предложил он. — Не будем сейчас решать, пусть всё уляжется.
— Давай, — согласилась Людмила.
Но в голове уже крутились мысли. Что Валентина хитрая — это понятно. Что она попытается оставить брата без наследства — тоже понятно. И что Костя, добрая душа, может на это повестись.
Двадцать девять лет она знала этого человека. Любила его. Но иногда его доброта казалась ей слабостью.
В конце марта Людмиле позвонили.
Она даже не сразу поняла, кто это. Голос был незнакомый, хотя номер определился.
— Людмила, это Валентина.
Людмила чуть телефон не выронила. За десять лет золовка ни разу ей не звонила. Ни разу.
— Да, слушаю.
— Мы тут с Костей обсуждали, когда собрать семью на Пасху. Он сказал, чтобы я тебе позвонила и пригласила. Так вот, приезжай.
Пауза. Людмила не знала, что сказать. Это было настолько неожиданно, что слова просто не находились.
— Приезжай, — повторила Валентина. — К часу дня. Я запеканку сделаю.
И положила трубку.
Людмила сидела с телефоном в руке и пыталась понять, что это было. Приглашение? Примирение? Или просто Валентина выполнила просьбу брата, и больше ничего за этим не стоит?
— Костя, — позвала она мужа. — Ты просил Валентину мне позвонить?
— Ну да. А что?
— Она позвонила. Пригласила на Пасху.
— Вот видишь! — обрадовался Костя. — Я же говорил, что она оттаяла. Мамина смерть её изменила.
Людмила не была так уверена. Но спорить не стала.
На Пасху поехали вместе. Людмила взяла с собой кулич, который испекла сама. Не потому что хотела угодить золовке, а потому что неудобно было с пустыми руками.
Валентина открыла дверь и даже изобразила что-то вроде улыбки.
— Проходите. Разувайтесь вот тут.
Квартира выглядела так же, как и раньше. Те же обои, та же мебель, тот же запах. Только теперь без Зинаиды Павловны. И от этого квартира казалась пустой, хотя вещей меньше не стало.
— Чай будете? — спросила Валентина.
— Будем, — ответил Костя.
Сели за стол на кухне. Разговор не клеился. Валентина рассказывала что-то про соседей, Костя кивал, Людмила молчала. Всё было странно и неловко. Как первое свидание, только наоборот.
— Костик, помоги мне кран посмотреть, — вдруг сказала Валентина. — Течёт, сил нет.
Они ушли в ванную. Людмила осталась одна на кухне. Посидела, допила чай, встала и прошлась по квартире.
В комнате свекрови всё было по-прежнему. Кровать застелена, на тумбочке фотографии. Людмила посмотрела на них. Молодая Зинаида Павловна с детьми. Костя в школьной форме. Валентина на выпускном. Свадьба Кости и Людмилы — кстати, тоже была. Маленькая, на заднем плане, но была.
Людмила взяла фотографию в руки. Они с Костей молодые, счастливые. Она в белом платье, он в костюме. Двадцать девять лет назад.
— Что ты тут делаешь?
Людмила обернулась. В дверях стояла Валентина.
— Просто смотрю. Вспоминаю Зинаиду Павловну.
Валентина помолчала, потом сказала:
— Она тебя любила. По-своему, но любила. Говорила, что Костику с женой повезло.
Людмила не знала, верить или нет. За двадцать девять лет свекровь ни разу не сказала ей ничего тёплого. Но может, просто не умела?
— Спасибо, что сказала, — ответила она.
Валентина кивнула и вышла.
У Людмилы защипало в глазах. Странно. Столько лет ждала хоть какого-то признания — и вот оно. От человека, который её ненавидел.
Обратно ехали молча. Костя был доволен, что визит прошёл мирно. Людмила думала о своём.
— Она что-то от тебя хочет, — сказала она наконец.
— Кто? Валька?
— Да. Десять лет игнорировала, а тут вдруг приглашает, разговаривает. Это неспроста.
— Люд, ну хватит. Может, человек просто изменился. Мама умерла, она осталась одна, переосмыслила жизнь.
— Может быть. А может, ей нужно, чтобы ты отказался от наследства.
Костя нахмурился.
— Ты всё к этому сводишь.
— А ты не замечаешь очевидного.
— Знаешь что, давай не будем ссориться. Валька пригласила тебя в гости впервые за столько лет. Можно хотя бы порадоваться?
Людмила замолчала. Может, муж прав. Может, она слишком подозрительная и везде видит подвох. Может, Валентина действительно изменилась.
А может, и нет.
В мае Валентина снова позвонила. Сама, без просьб Кости.
— Людмила, у меня к тебе разговор. Можешь заехать?
— Когда?
— Завтра, часа в три. Костю не бери, это между нами.
Людмила согласилась, хотя внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Что за секреты от мужа? Что за разговоры «между нами»?
На следующий день она поехала к золовке одна. Валентина открыла дверь, провела на кухню, налила чай.
— Хочу с тобой по-человечески поговорить, — начала она. — Мы столько лет как кошка с собакой, пора уже заканчивать.
— Согласна, — осторожно ответила Людмила.
— Я тебя не любила. Честно. Считала, что Костик достоин лучшего. Но жизнь показала, что ты хорошая жена. Не бросила его, семью сохранила, сына вырастила. Мама тебя хвалила.
Людмила молчала, ждала продолжения. Знала, что оно будет.
— Короче, мне нужна твоя помощь, — выдохнула Валентина. — Поговори с Костей насчёт квартиры. Пусть откажется от своей доли.
Вот оно. Людмила почти не удивилась. Всё-таки она была права.
— Почему ты думаешь, что я буду его уговаривать?
— Потому что ты умная женщина и понимаешь ситуацию. Мне под шестьдесят, я одна, пенсия копеечная. Если Костик заберёт свою долю, мне придётся продавать квартиру и покупать какую-нибудь комнату в коммуналке на окраине. Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы мой муж получил то, что ему положено по закону.
— Да зачем вам это? У вас своя квартира есть. Вы на эти деньги даже не заметите разницы в жизни. А я на улице окажусь.
— Никто тебя на улицу не выгоняет. Можешь выкупить долю, оформить рассрочку.
— Какую рассрочку? У меня денег нет совсем.
Людмила встала.
— Валентина, я не собираюсь уговаривать мужа отдать тебе наследство. Это его решение, не моё. Поговори с ним сама.
— Я говорила. Он сказал, что ещё подумает. И я знаю, что это ты его настраиваешь против меня.
— Я его ни против кого не настраиваю. Просто не считаю правильным отдавать то, что принадлежит нашей семье.
— Чужим? Я его родная сестра!
— Которая десять лет не здоровалась с его женой. Которая всю жизнь считала меня недостойной. А теперь, когда понадобились деньги, вдруг вспомнила о родстве.
Валентина покраснела.
— Ты специально это делаешь. Мстишь мне.
— Нет, Валентина. Я просто защищаю интересы своей семьи. Как ты защищала свои все эти годы.
Людмила вышла из квартиры.
На лестничной площадке она остановилась и несколько секунд просто стояла, прислонившись к стене. Руки дрожали. Оказывается, это было тяжело — сказать всё в лицо. Но она не жалела.
Вечером позвонил Костя.
— Валька сказала, вы поругались.
— Не поругались. Просто поговорили.
— Она в истерике. Говорит, что ты её унизила.
— Костя, она попросила меня уговорить тебя отказаться от наследства. Я отказалась. Это всё.
Костя помолчал.
— Она правда это попросила?
— Правда. Для этого и звала.
— Вот же ёлки-палки, — вздохнул он. — А я-то думал, она помириться хочет.
— Она хочет квартиру. И готова ради этого даже со мной общаться.
— И что мне делать?
— Это твоё решение, Костя. Хочешь отдать ей всё — отдай. Хочешь забрать свою долю — забери. Я не буду давить.
— Но ты считаешь, что я должен забрать?
— Я считаю, что это твоё наследство от матери. И что половина квартиры — это не копейки. Но решать тебе.
Костя ещё раз вздохнул и сказал, что подумает.
Думал он долго. Всё лето ходил мрачный, разговаривал с сестрой, с женой, с сыном по телефону. Артём, кстати, сказал, что отец должен взять своё и не вестись на манипуляции тётки.
— Она всю жизнь только о себе думала, — сказал он. — А теперь, когда прижало, вспомнила о родственниках.
Людмила была согласна, но вслух этого не говорила. Хотела, чтобы Костя сам принял решение.
Она видела, как ему тяжело. Как он мечется между чувством долга перед сестрой и справедливостью. Как не спит ночами, ворочается. Один раз она проснулась в три часа ночи и увидела, что его нет рядом. Вышла на кухню — он сидел в темноте и смотрел в окно.
— Костя?
— Иди спать, — сказал он. — Я просто думаю.
Она села рядом, взяла его за руку.
— Что бы ты ни решил — я с тобой.
Он повернулся и посмотрел на неё. В темноте было не видно его лица, но она почувствовала, что он улыбается.
— Спасибо, — сказал он. — За всё.
В сентябре он наконец решился.
— Я поговорю с Валькой. Предложу ей два варианта. Либо она выплачивает мне стоимость моей доли в течение пяти лет, либо мы продаём квартиру и делим деньги. Оформим всё официально, через нотариуса.
— Хорошо, — сказала Людмила.
— Ты не против?
— Это справедливо. Ты даёшь ей шанс сохранить квартиру и даёшь время на выплату. Если она откажется — сама виновата.
Костя кивнул и поехал к сестре.
Вернулся через три часа. Усталый, но спокойный.
— Она согласилась на рассрочку. Будет платить каждый месяц.
— Серьёзно?
— Да. Сказала, что найдёт подработку, продаст мамины украшения, ещё что-то придумает. Но квартиру не отдаст.
Людмила не знала, верить ли в эти обещания. Но спорить не стала. Время покажет.
На октябрьские праздники Валентина позвонила снова.
— Приезжайте, отметим вместе.
Людмила удивилась.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Мы теперь вроде как партнёры. Нужно поддерживать отношения.
Партнёры. Людмила усмехнулась. Ну ладно, пусть будут партнёры.
Поехали. Посидели. Поговорили. Валентина была непривычно приветливой, даже шутила пару раз. Правда, на Людмилу по-прежнему смотрела настороженно, но хотя бы смотрела. И даже назвала по имени — впервые за все эти годы.
— Людмила, передай мне соль, пожалуйста.
Такая мелочь, а у Людмилы в груди что-то дрогнуло.
— Спасибо, что приехали, — сказала Валентина на прощание. — Приезжайте ещё.
Людмила кивнула.
Они вышли из подъезда, Костя взял жену под руку.
— Ну что, теперь помирились?
— Не знаю, — честно ответила Людмила. — Может, помирились. А может, просто научились терпеть друг друга.
— Это плохо?
— Нет. Это нормально. Так живут миллионы семей.
Костя улыбнулся и повёл жену к машине.
А Людмила думала о том, что десять лет молчания стёрлись за одну минуту на кладбище. Одно рукопожатие — и всё изменилось. Или ничего не изменилось, просто обстоятельства заставили.
Она так и не поняла, было ли это настоящее примирение. Или просто некому больше держаться. Зинаиды Павловны нет, Валентина одна, деваться некуда. Вот и пришлось протянуть руку той, которую столько лет считала чужой.
Но знаете что? Это уже не важно.
Важно то, что рука была протянута. И принята.
А что из этого вырастет — время покажет.