Браслет лежал в бархатной коробочке пятнадцать лет. Рядом — ещё несколько свёртков с пожелтевшими бирками. Подарки на дни рождения дочери, которая не знала, что они существуют.
Инна стояла перед открытым шкафом в квартире мёртвого отца и не могла пошевелиться.
Всё началось три часа назад.
— Инна Павловна, вам звонили из больницы, — сказала секретарша, заглядывая в кабинет. — Просили перезвонить, что-то срочное.
Инна отложила документы и набрала номер. Слушала молча, потом коротко ответила, что приедет. Положила трубку и несколько минут просто сидела, глядя в стену.
Отец умер. Тот самый отец, с которым она не разговаривала пятнадцать лет. Тот, которого вычеркнула из жизни после свадьбы. Тот, кто не пришёл в самый важный день.
— Инна Павловна, вы в порядке? — снова заглянула секретарша.
— Да, Леночка. Мне нужно уехать, перенеси все встречи на завтра.
Инна ехала в больницу и вспоминала, как всё случилось.
Родители развелись, когда ей было двадцать три. Отец ушёл к другой женщине, мать рыдала месяцами, а Инна металась между ними, пытаясь сохранить отношения с обоими.
— Ты или с ним, или со мной, — говорила тогда мать. — Третьего не дано.
— Мам, ну он же мой отец. Я не могу его просто вычеркнуть.
— А он нас вычеркнул. Значит, можно.
Инна не выбирала. Продолжала общаться с отцом, хотя мать каждый раз устраивала скандал. Звонила ему по праздникам, иногда встречались в кафе, разговаривали о работе, о её планах. Отец помогал деньгами, когда она покупала первую машину. Мать об этом не знала.
А потом Инна вышла замуж за Сергея.
— Папа, я выхожу замуж, — сказала она тогда по телефону. — Хочу, чтобы ты был на свадьбе.
— Конечно приду, дочка. Когда?
— Двадцать третьего августа, в два часа, ЗАГС на Грибоедова.
— Записал. Буду обязательно.
Инна готовилась к свадьбе с упоением. Платье выбирала три недели, перемерила штук сорок, измучила подругу бесконечными примерками. Ресторан, цветы, фотограф, список гостей. Мать суетилась рядом, давала советы, ворчала на цены.
— Отца позвала? — спросила она как-то между делом, когда они выбирали салфетки для банкета.
— Да, — честно ответила Инна.
Мать замолчала. Потом аккуратно положила салфетку обратно на прилавок.
— Ну, тебе виднее.
И ушла. Инна тогда не придала значения. Мало ли — мать обиделась, потом отойдёт. Главное, что оба родителя будут рядом в её день.
Двадцать третьего августа Инна стояла у ЗАГСа в белом платье и смотрела на часы. Без пятнадцати два. Гости собрались, Сергей нервно поправлял галстук, мать сияла в новом костюме, подруги щебетали.
Отца не было.
— Может, в пробке застрял, — успокаивал Сергей.
— Он же обещал. — Инна набирала номер, но телефон был выключен.
Без пяти два. Две ровно. Пять минут третьего.
— Инна, нам пора, — позвала распорядительница. — Время вашей регистрации.
Она расписалась, надела кольцо, поцеловала мужа. Всё как положено. Только внутри было пусто и холодно. Фотографии получились красивые — она на них улыбается. Никто и не заметил, что улыбка приклеенная.
В ресторане мать произносила тост, гости хлопали, музыка играла. А Инна всё смотрела на дверь.
— Дочка, забудь ты про него, — шепнула мать, заметив её взгляд. — Видишь, какой он человек. Обещал и не пришёл. Я же тебе говорила.
Инна кивнула. В тот момент что-то в ней сломалось окончательно.
После свадьбы отец звонил. Раз, два, три. Она не брала трубку. Потом он приехал к ней домой, стоял под дверью.
— Инна, открой, я всё объясню.
— Мне нечего слушать, — ответила она через дверь. — Ты не пришёл на мою свадьбу. Всё.
— Я не мог, пойми.
— Не мог или не захотел? Телефон был выключен, ты даже не позвонил предупредить. Я ждала тебя в белом платье перед всеми гостями, а ты просто не явился.
— Инна, послушай меня.
— Уходи. И больше не приезжай.
Он ещё приходил несколько раз. Писал письма, которые она выбрасывала не читая. Передавал через знакомых, что хочет поговорить. Инна была непреклонна.
— Правильно делаешь, — одобряла мать. — Нечего с ним церемониться. Предал — так предал.
Сергей пытался вмешаться, говорил, что надо хотя бы выслушать. Инна отрезала: это моя семья, моё решение. Она была уверена в своей правоте. Человек, который действительно хочет объясниться, найдёт способ. А отец даже не попытался по-настоящему — так ей тогда казалось.
Пятнадцать лет прошли незаметно. Инна родила двоих детей, сделала карьеру, купила с мужем квартиру побольше. Мать помогала с внуками, была рядом. Об отце никто не вспоминал. Его как будто не существовало.
Иногда Инна видела его фамилию в телефонной книге и думала — не удалить ли. Но рука не поднималась. Пусть висит, как напоминание о предательстве.
А теперь он умер.
В больнице ей отдали пакет с вещами. Документы, ключи от квартиры, старые часы, потёртый бумажник. И записная книжка.
— Он был один? — спросила Инна у медсестры.
— Да, соседи вызвали скорую, когда он не открыл дверь несколько дней. Сердце. Ничего сделать не успели.
Инна подписала бумаги, забрала вещи. Надо было ехать в его квартиру, разбираться с похоронами, с наследством. Делать то, что положено делать детям, — даже если они пятнадцать лет не разговаривали с родителями.
Квартира отца оказалась маленькой однокомнатной на окраине. Инна помнила, что когда-то он жил лучше, в двухкомнатной ближе к центру. Видимо, разменял после расставания с той женщиной. Она не знала подробностей его жизни — не хотела знать.
Обстановка скромная. Диван-кровать у стены, шкаф, стол, старый телевизор. На стенах ни одной фотографии. В холодильнике подсохший хлеб и пакет молока. Типичное жилище одинокого пожилого человека.
На столе лежали стопкой бумаги. Инна начала перебирать — нужно было найти документы на квартиру, счета, полис. И наткнулась на толстую тетрадь в клеёнчатой обложке.
Открыла наугад, увидела знакомый почерк. Отец вёл дневник. Кто бы мог подумать.
Инна не собиралась читать. Это личное, чужое. Но взгляд зацепился за дату: 23 августа.
Тот самый день.
Она села на диван и начала читать.
«Сегодня свадьба Инны. Я приехал к ЗАГСу в час дня, чтобы точно не опоздать. Припарковался напротив, откуда видно вход. Сижу, жду. В половине второго начали собираться гости. Увидел Инну в белом платье — такая красивая. Сердце защемило.
Хотел выйти из машины, но позвонила Лидия. Сказала прямым текстом: если появишься, устрою скандал при всех. Скажу Инне, что ты приставал к моей сестре. Это враньё, но кто станет разбираться на свадьбе? Праздник будет испорчен.
Я спросил, откуда она знает про свадьбу. Ответила, что Инна сама сказала. И добавила: ты же не хочешь, чтобы дочь плакала в день свадьбы из-за скандала?
Сидел в машине, смотрел, как Инна заходит в ЗАГС. Телефон выключил, чтобы она не дозвонилась и не услышала, что я рядом. Так было проще. Или мне так казалось.
Когда они вышли — молодожёны — я видел её лицо. Она искала меня глазами. А я сидел в машине в пятидесяти метрах и не мог выйти.
Трус. Самый настоящий трус».
Инна перечитала запись три раза. Потом листнула дальше.
«24 августа. Звонил Инне, не берёт трубку. Понимаю её. Но объяснить не могу — тогда придётся рассказать про угрозы Лидии. А это значит, что дочь поссорится с матерью. Она встанет на мою сторону — или не встанет, и тогда я потеряю её окончательно. Лучше пусть злится на меня. Мать у неё одна».
«28 августа. Ездил к Инне, стоял под дверью. Она сказала уходить. Голос такой холодный, чужой. Моя девочка. Что я наделал».
«15 сентября. Написал письмо, объяснил всё как было. Отправил заказным с уведомлением. Может, прочитает».
«30 сентября. Уведомление вернулось. В графе — отказ от получения. Она даже не взяла конверт».
Инна вспомнила. Почтальон приходил, она расписалась в отказе, не глядя на обратный адрес. Была так зла, что не хотела ничего от него принимать.
Дневник тянулся годами. Отец писал нечасто, раз в месяц или реже. Про свою жизнь, про работу, про здоровье. Про Инну.
«У дочки родился сын. Мне рассказала бывшая тёща — случайно встретил Антонину Васильевну на улице. Внук. А я даже не знаю, как его назвали».
«Видел Инну у торгового центра. Она меня не заметила. Постарела немного, морщинки появились у глаз. Моя девочка уже взрослая женщина. С двумя детьми. Которые не знают, что у них есть дедушка».
«Сегодня ей сорок. Купил подарок — браслет с камешками, она такие любила в юности. Лежит в шкафу. Подарить некому».
Инна встала, открыла шкаф. На верхней полке — коробка. В ней браслет в бархатной коробочке. Рядом ещё несколько свёртков с бирками. Подарки на дни рождения. Все нераспакованные.
Пятнадцать свёртков. Пятнадцать лет.
Она читала дневник до вечера. Картина складывалась страшная.
После развода мать постоянно давила на отца. То угрожала скандалом, то обещала настроить Инну против него. Он терпел, пытался сохранить отношения с дочерью, лавируя между ними. А перед свадьбой мать сыграла ва-банк.
«Лидия знала, что свадьба для Инны важнее всего. Знала, что я не посмею рисковать её праздником. Использовала это против меня. И против дочери тоже, хотя Инна об этом не догадывается. Лидия получила дочь себе одной. Как и хотела с самого начала».
Последняя запись была сделана за неделю до смерти.
«Скоро мне семьдесят. Сердце совсем сдаёт, врачи говорят — операция нужна, но я отказался. Для кого беречься? Единственное, о чём жалею, — что так и не смог объясниться с Инной. Она думает, я её бросил. А я просто пытался защитить её праздник. Получилось хуже. Надо было тогда выйти из машины. Пусть бы Лидия кричала, пусть бы был скандал. Зато Инна знала бы, что отец пришёл. Что не бросил. Трус, одним словом. Всю жизнь боялся скандалов, вот и досиделся в одиночестве».
Инна приехала к матери в тот же вечер.
Лидия Сергеевна жила в хорошей двухкомнатной квартире, которую Инна помогла ей купить несколько лет назад. Большая часть суммы — дочкины деньги. Инна не жалела — мать заслуживала лучшего после того, как её бросил муж.
Так она думала раньше.
— Инна, что случилось? — Мать открыла дверь, увидела дочь с тетрадью в руках. — Ты какая-то бледная.
— Отец умер.
Лидия Сергеевна помолчала. Потом отступила, пропуская дочь в квартиру.
— Ну, царствие небесное. Когда похороны?
— Послезавтра. Но я не за этим пришла.
Инна прошла в комнату, села на стул. Положила дневник на стол.
— Что это? — спросила мать.
— Его дневник. Прочитай запись за двадцать третье августа.
Лидия Сергеевна читала долго. Потом закрыла тетрадь и посмотрела на дочь.
— И что?
— Как — что? Ты врала мне пятнадцать лет. Ты угрожала ему, чтобы он не пришёл на мою свадьбу.
— Я защищала тебя.
— От чего? От родного отца?
— Он бросил нас! — повысила голос мать. — Ушёл к этой своей, оставил нас с тобой.
— Он платил алименты до моего совершеннолетия. Помогал мне деньгами потом.
— Откупался. Чтобы совесть не грызла.
Инна смотрела на мать и не узнавала её. Привычное лицо, знакомый голос — но слова какие-то чужие. Как будто пелена спала с глаз.
— Ты угрожала ему скандалом. На моей свадьбе. Обещала оклеветать его при всех гостях.
— Ну и что? Подумаешь, припугнула. Он мог не послушать. Мог прийти. Но он выбрал не приходить. Это его решение, не моё.
— Он сидел в машине у ЗАГСа. Смотрел, как я выхожу замуж. В пятидесяти метрах от меня.
Мать пожала плечами.
— Значит, трус. Я же говорила, что он слабый человек.
Инна вспоминала эти пятнадцать лет. Как мать жаловалась на здоровье, как просила помощи, как постоянно напоминала, что она осталась одна, брошенная и несчастная. Как Инна старалась компенсировать — заботилась, помогала деньгами, временем, вниманием. Оплатила ремонт, помогла с квартирой, возила по врачам.
А отец жил в однокомнатной на окраине. Один. Без семьи, без внуков, без дочери. Отказался от операции на сердце, потому что не для кого было жить.
— Ты использовала меня, — сказала Инна. — Все эти годы настраивала против отца. Сначала когда вы разводились, потом после свадьбы. Ты не давала мне с ним помириться.
— Я не давала? Ты сама не хотела с ним общаться!
— Потому что думала, что он меня бросил. А он не бросал. Он приехал, он был там. Ты его не пустила.
— Да чушь это всё, — отмахнулась мать. — Написал там что-то в тетрадке, и ты сразу поверила. А мне, родной матери, не веришь?
— Я верю тому, что вижу. Пятнадцать подарков в шкафу. На каждый мой день рождения. Он покупал и складывал, потому что некому было отдать.
Мать отвела глаза.
Инна встала, забрала дневник.
— Я пойду.
— Куда ты на ночь глядя? Оставайся, поговорим нормально.
— О чём? О том, как ты лишила меня отца? О том, как я пятнадцать лет его ненавидела за то, чего он не делал?
— Инна, не преувеличивай. Ну, ошиблась я, ну, погорячилась тогда. Столько лет прошло — что теперь вспоминать.
Инна посмотрела на мать. Вот она сидит, постаревшая, но всё такая же. Уверенная в своей правоте. Ни тени раскаяния в глазах.
— Он умер, мама. Умер один, в пустой квартире. Отказался от операции на сердце. Потому что ты решила, что имеешь право распоряжаться моей жизнью.
— Я хотела как лучше.
— Для кого? Для меня — или для себя?
Мать не ответила.
Инна вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Хлопать не стала — устала от громких жестов.
На похороны пришли несколько человек. Бывшие коллеги отца, пара соседей, женщина средних лет, которую Инна не знала.
— Вы дочка Николая Петровича? — спросила женщина после того, как гроб опустили в землю.
— Да.
— Он много про вас рассказывал. Всё время говорил: моя Инна то, моя Инна сё. Гордился вами. Вырезки из газет собирал, когда вас в местной прессе упоминали.
Инна сглотнула ком в горле.
— А вы кто ему?
— Соседка по лестничной клетке. Иногда заходила проведать, когда совсем плохо становилось. Одинокий был человек. Хороший, но очень одинокий.
Инна кивнула. Слова застряли где-то внутри.
После похорон надо было заниматься наследством. Квартира, небольшие сбережения на счёте, старая машина. Всё досталось Инне как единственной наследнице.
Нотариус зачитывал документы, Инна подписывала механически. Думала о другом.
— А это вам отдельно, — сказал нотариус, протягивая конверт. — Николай Петрович оставил заблаговременно, с указанием передать лично в руки.
На конверте было написано: «Инне. Прочитать после моей смерти».
Инна вскрыла письмо дома, когда осталась одна. Сергей увёл детей гулять, чтобы дать ей время.
«Дочка, если ты читаешь это, значит, меня уже нет. И значит, я так и не смог тебе всё объяснить при жизни.
Прости меня за свадьбу. Прости, что не вошёл тогда. Я сидел в машине и смотрел, как ты выходишь из ЗАГСа — счастливая и красивая. Твоя мать угрожала устроить скандал, если я появлюсь. Грозилась оклеветать меня при всех гостях. Я испугался. Не за себя — за тебя. Не хотел, чтобы твой праздник превратился в кошмар.
Но получилось хуже. Ты решила, что я тебя бросил. И я позволил тебе так думать, потому что не хотел, чтобы ты поссорилась с матерью. У тебя и так было мало семьи после нашего развода — не хотел лишать тебя ещё и её.
Глупо, да? Я потерял пятнадцать лет с тобой, с внуками. Ради чего? Ради того, чтобы Лидия не выглядела плохо в твоих глазах. А она всё равно была рядом — и хорошо выглядела. А я был никем. Пустым местом.
Я не жалуюсь. Сам виноват. Надо было тогда выйти из машины — и будь что будет. Пусть бы кричала, пусть бы скандалила. Ты бы знала, что отец пришёл. Что не бросил. А я выбрал тихо сидеть и смотреть издалека. Всю жизнь боялся конфликтов. Вот и доигрался.
Квартиру и то, что на счёте, оставляю тебе. Немного, но это всё, что есть. Машину можешь продать, она ещё на ходу.
А в шкафу, на верхней полке, лежат подарки. Я покупал их каждый год на твой день рождения. Не знал, как передать, вот и складывал. Там браслет, шарфик, книги — те самые, которые ты когда-то искала и не могла найти. Я услышал случайно, запомнил. Наверное, глупо выглядит со стороны — старик собирает подарки, которые некому дарить. Но мне так было легче. Как будто я всё ещё часть твоей жизни.
Если сможешь — прости меня. Если не сможешь — я пойму.
Твой отец, который всегда тебя любил».
Инна сидела над письмом и не знала, что чувствовать. Злость? На кого — на мать, которая манипулировала? На отца, который позволил? На себя, которая не захотела слушать, не приняла заказное письмо, не дала ему шанса объясниться?
Все были виноваты. И никто не был виноват до конца.
Сергей вернулся с детьми, увидел её заплаканное лицо, отправил детей в их комнату.
— Что там? — спросил тихо, садясь рядом.
— Письмо от отца. Прощальное.
Она протянула ему листок. Он прочитал, помолчал.
— Твоя мать знает?
— Я была у неё вчера. Показала дневник. Она считает, что ни в чём не виновата. Говорит — он сам трус, мог бы и войти.
— А ты как считаешь?
Инна помолчала.
— Он мог войти. Мог наплевать на угрозы, на возможный скандал. Он выбрал не входить.
— Он хотел защитить тебя.
— Или просто испугался. — Она вздохнула. — Но мать... Она ведь всё это спланировала. Специально. Чтобы он не пришёл. Чтобы я его возненавидела. И получилось.
Через неделю Инна снова поехала к матери. Не ругаться, не выяснять отношения. Просто понять.
Лидия Сергеевна открыла дверь настороженно.
— Опять с обвинениями?
— Нет. Просто поговорить.
Инна прошла в комнату, села на привычное место у окна.
— Мам, я не приехала скандалить. Я хочу понять. Зачем ты это сделала тогда, перед свадьбой?
Мать долго молчала. Потом тяжело опустилась в кресло напротив.
— Ты была моей. Только моей. Когда он ушёл, я думала, что умру от унижения. А потом появилась злость. Такая злость, что хотелось ему отомстить. И я придумала как.
— Отобрать у него меня?
— Не отобрать. Показать, кто важнее. Если бы он пришёл на свадьбу, ты бы его простила за всё. За развод, за измену, за то, что разрушил нашу семью. А я бы осталась той, кого бросили. Жалкой и ненужной.
— Ты не была жалкой.
— Была. В тот момент — была. И я не хотела делить тебя с ним. Хотела, чтобы ты была только со мной. Чтобы ты видела: мать рядом, а отец — предатель.
Инна смотрела на мать. Вот она, правда. Не защита дочери, не забота о празднике. Ревность. Обида. Желание победить в войне, которую никто, кроме неё, не объявлял.
— Ты украла у меня пятнадцать лет с отцом.
— Знаю.
— И у него тоже. Он умер один. Без семьи. Отказался лечить сердце, потому что не видел смысла.
— Знаю. — Мать опустила голову. — Я не думала, что так выйдет. Думала — поживёт, найдёт кого-нибудь, забудет. А он не забыл.
— Он любил меня. Всё это время.
Мать не ответила. Только сжала губы и отвернулась к окну.
Инна ехала домой и думала, что делать дальше. Простить мать? Возненавидеть? Продолжать как раньше, будто ничего не произошло?
Отец тоже не был безупречен. Мог бы войти тогда в ЗАГС, несмотря ни на что. Мог бы приехать снова и снова, пока она не выслушает. Мог бы написать правду на открытке и бросить в почтовый ящик — она бы прочитала, если бы не знала, от кого.
Но он выбрал молчать. Защищать её от правды о матери ценой собственного счастья. Или просто боялся — скандала, конфликта, того, что дочь выберет не его. Теперь уже не спросишь.
Инна достала браслет, который теперь лежал у неё в сумке. Тот самый, на сорокалетие. Застегнула на запястье. Камешки холодно блеснули в свете фонарей.
— Папа, — сказала она вслух, — я бы тебя простила. Тогда, если бы ты вошёл. И сейчас прощаю.
Машина остановилась на светофоре. Инна смотрела на браслет, на тонкий металл, на крошечные камни — он выбирал их, думая о ней.
Пятнадцать лет. Внуки, которые так и не узнали дедушку. Дни рождения, праздники, обычные вечера, когда можно было просто позвонить и поговорить ни о чём.
Ничего не вернёшь. Но можно хотя бы перестать носить в себе эту ненависть.
Она набрала номер матери.
— Алло?
— Мам. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь забыть то, что ты сделала. Но я больше не хочу злиться. На всех устала.
Молчание в трубке. Потом тихо:
— Инна... Я правда думала, что так лучше. Для тебя.
— Я знаю, мам. Все хотели как лучше. И все ошиблись. Ты, он, я. Все.
Она отключилась и поехала дальше. К мужу, к детям. К той семье, которая есть. Которую ещё можно сохранить.
Вечером Инна достала коробку с подарками. Села на кровать, начала разворачивать.
Браслет она уже надела. Шарфик — мягкий, тёплый, дорогой. Книги — те самые, которые она искала лет десять назад и как-то обмолвилась по телефону знакомой, что не может найти. Откуда он узнал? Наверное, через ту же знакомую. Или случайно услышал.
Он слушал. Он запоминал. Он покупал подарки, которые некуда было отнести.
Сергей заглянул в комнату.
— Как ты?
— Странно. Пусто как-то.
— Хочешь, посижу рядом?
Инна покачала головой.
— Побуду одна немного. Ладно?
Он кивнул и вышел. За столько лет вместе научился чувствовать, когда лучше не трогать.
Инна развернула последний свёрток. Рамка для фотографий. Красивая, деревянная, с резным узором по краю. Внутри записка, написанная знакомым почерком:
«Для фотографии внуков. Надеюсь, когда-нибудь увижу их».
Не увидел.
Инна прижала рамку к груди и заплакала — впервые за все эти дни. Не сдерживаясь, не стесняясь. Оплакивала отца, которого потеряла дважды: пятнадцать лет назад и сейчас.
Утром она собрала детей и показала им фотографию. Нашла её в квартире отца — там он молодой, ещё до развода, смеётся в камеру на чьём-то дне рождения.
— Это ваш дедушка, — сказала она. — Его звали Николай Петрович.
— Почему мы его никогда не видели? — спросил старший, Димка, двенадцати лет.
— Потому что взрослые иногда совершают ошибки. Обижаются друг на друга, перестают разговаривать. А потом уже поздно что-то исправить.
— А он был хороший? — Младшая, Маша, смотрела на фотографию с любопытством.
Инна помолчала. Вспомнила письмо, дневник, коробку с подарками на верхней полке.
— Да. Он был хороший. Добрый. Просто... испугался в неподходящий момент. И потом не смог всё исправить.
— Чего испугался?
— Того, что сделает хуже. Хотел защитить, а получилось наоборот.
Димка взял рамку с фотографией — ту самую, резную. Инна вставила туда снимок детей, сделанный прошлым летом на даче.
— Можно мне её к себе поставить? — спросил он.
— Конечно. Дедушка хотел бы этого.
Инна смотрела, как дети уходят в свою комнату — Димка нёс рамку бережно, двумя руками.
История, которая не случилась. Дедушка, которого они никогда не знали. Теперь хотя бы фотография и несколько рассказов о нём.
Не много. Но это всё, что осталось от пятнадцати потерянных лет.
И единственное, что ещё можно передать дальше.