Людмила смотрела на календарь. Прошло уже восемь месяцев. Восемь месяцев без Сергея. Восемь месяцев тишины в квартире, где раньше всегда пахло его одеколоном и слышался его смех.
— Мам, а когда папа вернётся? — спросил тогда Лёшка, притащив в постель свою машинку.
Она не ответила. Просто прижала его к себе и молчала, пока он не уснул.
А потом появился Виктор.
Высокий, статный, с уверенной походкой и дорогими часами. Он зашёл в её жизнь так легко, будто всегда там был. Принёс цветы. Повёл в ресторан. Говорил правильные слова. Смотрел правильным взглядом.
— Людочка, ты заслуживаешь счастья — шептал он, целуя её руку. — Ты ещё молодая, красивая... Жизнь продолжается.
И она поверила. Как же она хотела поверить!
Виктор не любил детей. Нет, он не говорил этого вслух. Он был слишком воспитан для такой грубости. Но когда Лёшка вбегал в комнату с криком "Мама, смотри!", Виктор морщился. Едва заметно. Одними уголками губ.
— Алёша, не мешай маме — произносил Виктор автоматически, и сын застывал на пороге, сжимая в руках свой рисунок.
— Понимаешь, Люда — говорил Виктор вечерами, когда Лёшка засыпал. — Я хочу построить с тобой новую жизнь. Чистый лист. Мы могли бы путешествовать, жить для себя... Ребёнок — это, конечно, ответственность. Но есть же специальные учреждения. Хорошие. Где детей воспитывают профессионалы.
Она молчала. А он продолжал. Терпеливо. Методично. Каждый день по капле.
— Ты же видишь, как он страдает без отца. Тебе тяжело. Мне тяжело смотреть на твои страдания. А там он будет среди сверстников, у него будет режим, занятия...
— Это же интернат — выдохнула она однажды.
— Это современное образовательное учреждение — поправил Виктор. — С квалифицированными педагогами. Я навёл справки. Там отличные условия.
И она сдалась.
Первого сентября они стояли перед серым трёхэтажным зданием. Лёшка крепко держал её за руку, рюкзак оттягивал его худенькие плечики. Новая форма была ему велика. Она специально взяла на вырост.
— Мам, а ты меня заберёшь вечером?
Горло сжалось так, что она не могла говорить. Просто кивнула. Соврала движением головы.
— А на выходных я приеду домой? Да, мам?
— Навещать будем — глухо сказала она. — Обязательно навещать.
Воспитательница — полная женщина лет пятидесяти с усталыми глазами взяла Лёшку за руку.
— Пойдём, Алёша, я покажу тебе твою кровать. У нас тут мальчишек много, подружишься.
Он обернулся. Один раз. И в его глазах было столько непонимания, столько немого вопроса, что она отвела взгляд.
Виктор ждал в машине. Когда она села рядом, он погладил её по руке.
— Всё правильно сделала. Увидишь, так будет лучше для всех.
Свадьбу сыграли через месяц. Небольшую, скромную. Виктор настоял. Зачем пышность, говорил он, мы же взрослые люди.
Лёшку не взяли. "Незачем травмировать ребёнка" — решил Виктор.
Новая жизнь закружила, завертела. Виктор много работал. Оставлял деньги на тумбочке, целовал в щёку и уходил на работу. Людмила готовила, стирала, убиралась. И часто открывала телефон. Смотрела фотографии Лёшки. Закрывала. Открывала снова.
Навещать в интернат она приезжала по воскресеньям. Первое время. Потом через воскресенье. Потом раз в месяц.
Виктор морщился, когда она собиралась.
— Опять? Люда, он же привыкает. Зачем тревожить?
И она верила. Она верила каждому его слову.
Лёшка встречал её в коридоре интерната. Молча вжимался в живот, и она чувствовала, как он дрожит. Весь. От макушки до пяток.
— Как дела, сынок?
— Нормально.
— Кушаешь хорошо?
— Ага.
— Учишься?
— Учусь.
Разговор высыхал, как лужа на асфальте. Она привозила конфеты, новые носки, альбом для рисования. Он брал молча, укладывал на тумбочку у кровати и снова замолкал.
А однажды не вышел встречать.
— Заболел — сказала воспитательница. — Температура. Лежит.
Людмила рванулась к спальне, но её остановили.
— Он спит. Не надо будить, плохо себя чувствует.
Она простояла под дверью двадцать минут. Слушала тишину. Потом развернулась и ушла.
Виктор ждал в машине, как всегда.
— Ну что, повидалась?
— Он болеет.
— Вот видишь. Хорошо, что тебя не пустили, а то бы тоже заразилась.
Она посмотрела на него. На холёное лицо, на брезгливо поджатые губы и вдруг поняла...
Нет. Ещё не поняла. Ещё не до конца. До конца она поняла через полгода.
Весной позвонила воспитательница.
— Людмила Петровна, Алёша у нас совсем замкнулся. Не играет с детьми, плохо ест. Может, вы почаще...
— Приеду — сказала она и положила трубку.
Виктор был дома. Сидел на диване, смотрел новости.
— Мне надо к Лёше — сказала она.
— Сейчас? — Он даже не повернул головы. — У нас же через час гости.
— Какие гости?
— Я же говорил. Мои партнёры. Важная встреча.
— Мой сын...
— Твой сын в интернате — отрезал он. — Где ему и место. Ты сделала выбор, Людмила. Живи с этим.
И тогда что-то щёлкнуло. Она посмотрела на этого человека. Чужого, холодного, расчётливого и увидела. Наконец-то увидела. Он никогда её не любил. Ему нужна была хозяйка. Удобная. Без лишнего багажа.
А Лёшка был лишним.
— Я еду — сказала она тихо.
— Не смей — Виктор поднялся. — Я запрещаю.
— Запрещаешь?
Она засмеялась. Странно так. Надтреснуто.
— Ты запрещаешь мне видеться с собственным сыном?
— Я не для того на тебе женился, чтобы...
— А для чего? — Она шагнула к нему. — Для чего, Виктор? Скажи мне!
Он замолчал. И в этом молчании было всё. Она схватила сумку и выбежала из квартиры.
В интернате Лёшку привели через десять минут. Он вошёл медленно, глядя на пол. Похудевший. Бледный. С синяками под глазами.
— Привет, сынок.
Он поднял голову. Посмотрел. И она увидела в его глазах такую пустоту, что сердце сжалось в комок.
— Привет — ответил он вежливо. Как чужой тёте.
Она опустилась на колени, притянула его к себе. Он не сопротивлялся. Но и не обнял в ответ.
— Лёша, прости меня. Господи, прости...
Он молчал.
— Я заберу тебя. Сейчас. Сегодня. Мы уедем отсюда.
— Не надо — тихо сказал он.
— Что?
— Не надо меня забирать.
Она отстранилась, посмотрела ему в лицо.
— Лёшенька, но почему?
— Ты же всё равно опять меня вернёшь.
Слова ударили, как пощёчина. Сильно. Наотмашь.
— Я не верну. Никогда больше. Я...
— Мама — он посмотрел на неё старым, недетским взглядом. — Ты выбрала дядю Витю. Это нормально. Папы нет. Тебе нужен кто-то. Я понимаю.
— Нет — она затрясла головой. — Нет, ты не понимаешь. Я была дурой. Трусихой. Я испугалась остаться одна и...
— Ты не одна. У тебя же муж.
— У меня есть ты!
Лёшка вздрогнул. Отступил на шаг.
— У меня тут друзья — сказал он упрямо. — Ваня. Серёжа. Мы вместе играем. А дома... Дома мне было скучно.
Он врал. И она знала это. Видела по дрожащим губам, по сжатым кулачкам. Он защищался. Прятался за словами, как за стеной.
Потому что мама уже один раз предала. И могла предать снова.
— Лёшенька...
— Мне пора — он развернулся к двери. — У нас занятия.
Она смотрела ему вслед. На худенькую спинку в казённой рубашке. На стоптанные тапочки. На опущенные плечи.
И поняла: она потеряла сына.
Не тогда, когда привезла сюда. А сейчас. В эту секунду. Когда он перестал ей верить.
Людмила вернулась домой в одиннадцать вечера. Гости давно разошлись. Виктор сидел в кресле с бокалом коньяка и смотрел на неё так, будто она была пылинкой на его идеальном костюме.
— Наконец-то — он отпил глоток. — Ты хоть представляешь, как я выглядел перед партнёрами? Жена сбежала прямо перед встречей. Пришлось врать про внезапное недомогание.
Она молчала. Стояла посреди гостиной и смотрела на этого человека, как на незнакомца.
— Людмила, я серьёзно — он поставил бокал на столик. — Либо ты расставляешь приоритеты правильно, либо...
— Либо что, Витя? — она присела на край дивана. — Разведёшься?
Он усмехнулся.
— Не строй из себя героиню. Ты прекрасно понимаешь своё положение. Ты живёшь у меня в квартире. Работы у тебя нет. Деньги мои. Без меня ты что? Одинокая женщина с ребёнком-интернатником?
Каждое слово было как плевок. Точный. Расчётливый. Убийственный.
— Знаешь, что он мне сказал? — тихо спросила она.
— Кто?
— Лёшка. Мой шестилетний сын. Он сказал, что у него там друзья. Что ему со мной скучно было. Врал. В глаза мне врал, Витя. Шестилетний ребёнок научился врать, чтобы защитить себя от родной матери.
— Ну и что ты хочешь от меня услышать? — Виктор пожал плечами. — Сочувствие? Людмила, мы взрослые люди. Я предложил тебе достойную жизнь. Стабильность. Комфорт. Но у каждого выбора есть цена.
— Цена? — она встала. — Ты называешь моего ребёнка ценой?
— Я называю вещи своими именами. Ты хотела замуж? Получила. Хотела не работать? Пожалуйста. Путешествия, рестораны, шопинг. Но нельзя усидеть на двух стульях сразу.
Людмила подошла к окну. Внизу мерцали фонари, проезжали редкие машины. Город жил своей жизнью, равнодушный к её боли.
— А знаешь, что самое страшное? — она обернулась. — Не то, что ты такой. А то, что я позволила себе в это поверить. Что я закрыла глаза. Заткнула уши. Предала собственного сына ради... — она обвела рукой комнату, — ...вот этого всего.
— Тогда иди — холодно бросил Виктор. — Дверь вон там. Забирай своего сына и валите куда хотите. Посмотрим, как ты запоёшь через месяц, когда денег не будет даже на хлеб.
Она кивнула. Медленно. Обречённо.
— Пойду.
Виктор замер с бокалом на полпути ко рту.
— Что?
— Я сказала — пойду. Завтра же. Заберу Лёшку и съеду. К матери, к подруге, в общежитие не важно. Найду работу. Две работы. Три. Буду мыть полы, если надо. Но мой сын больше не проведёт ни дня в том интернате.
Он рассмеялся. Негромко. Презрительно.
— Громкие слова. Давай, Людочка, удиви меня. Только учти. Назад дороги не будет.
— Не надо мне назад — она пошла к спальне. — В твой рай с золотыми прутьями.
Ночь не спала. Собирала вещи. Свои. Лёшкины — те, что остались. Машинки, книжки, рисунки. Всё аккуратно складывала в старый чемодан Сергея. Плакала. Тихо. Чтобы Виктор не услышал.
Утром он ушёл на работу, не попрощавшись. Хлопнул дверью и всё.
Людмила вызвала такси, погрузила вещи и поехала к матери.
Галина Ивановна открыла дверь в халате.
— Людка? Ты чего?
— Мам, можно нам пожить у тебя? Недолго. Пока не найду жильё.
— Нам? — мать выглянула в подъезд. — А где Лёшка?
— Я за ним сейчас поеду. Заберу из интерната.
Галина Ивановна молча отступила в сторону, пропуская дочь.
— Значит, опомнилась наконец?
Людмила кивнула, не поднимая глаз.
— Проходи. Чай поставлю. А потом поговорим.
За чаем мать слушала молча. Не перебивала. Только качала головой иногда да вздыхала тяжело.
— Дура ты, Людка — сказала она в конце. — Набитая дура. Но хоть поняла вовремя. Некоторые до старости доходят и не понимают.
— Мам, но как я теперь Лёшке в глаза посмотрю? Он мне не верит. Думает, что я опять его брошу.
— А ты не бросай. Вот и поверит. Не сразу. Через время. Дети отходчивые. Если любовь настоящая.
— Но мне же надо работать. Деньги зарабатывать. Я опять его оставлю...
— Я посижу — перебила мать. — Пока на пенсии. Чего мне ещё делать? Сериалы смотреть? Внука понянчу лучше. Нормального человека из него вырастим. Не то что твой Витька хотел.
Людмила расплакалась. В голос. Навзрыд. Уткнулась матери в плечо и рыдала, как в детстве, когда разбивала коленки.
— Ну-ну — гладила её по спине Галина Ивановна. — Поревела и будет. Давай собирайся, поедем за мальчиком.
В интернат приехали к обеду. Воспитательница встретила настороженно.
— Людмила Петровна? Что-то случилось?
— Я забираю сына. Навсегда.
Женщина помолчала, потом кивнула.
— Оформить надо документы. Пройдёмте к директору.
Пока оформляли бумаги, Лёшку привели в кабинет. Он вошёл осторожно, как затравленный зверёк. Увидел мать, бабушку и застыл.
— Лёша — Людмила опустилась перед ним на колени. — Сынок, я пришла забрать тебя домой. Насовсем. Мы будем жить у бабушки. Я найду работу. Мы будем вместе. Всегда. Понимаешь?
Он молчал. Смотрел недоверчиво, исподлобья.
— А дядя Витя?
— Больше никакого дяди Вити. Только мы с тобой. И баба Галя.
— Ты не обманываешь?
Голос дрогнул. Тоненько. Жалобно.
— Не обманываю. Клянусь тебе. Клянусь папиной памятью.
Лёшка качнулся вперёд. Замер. А потом бросился ей на шею и зарыдал. Громко. Отчаянно. Выплакивал всё — обиду, страх, одиночество. Все эти месяцы, когда он был никому не нужен.
Людмила прижимала его к себе, целовала в макушку, гладила по спине. И сама плакала. От стыда. От облегчения. От счастья, что ещё не поздно. Что ещё можно всё исправить.
Галина Ивановна стояла у окна и сморкалась в платок.
Директор тактично вышла из кабинета.
Домой ехали втроём. Лёшка сидел между матерью и бабушкой, крепко держал их за руки и не отпускал. Будто боялся, что это сон. Что сейчас проснётся в казённой спальне с двадцатью кроватями.
— Мам, а у бабушки есть мультики? — спросил он робко.
— Есть, внучок — улыбнулась Галина Ивановна. — И пирожки с вареньем. Твои любимые.
— Я их уже забыл, какие они...
— Ничего — погладила его по голове Людмила. — Вспомнишь. Мы всё вспомним. И заново научимся быть семьёй.
Вечером, когда Лёшка уснул, Людмила сидела на кухне с чаем и смотрела в окно.
Телефон завибрировал. Виктор.
"Одумайся. Последний раз пишу."
Она посмотрела на сообщение, усмехнулась и заблокировала номер.
Одумайся? Для чего? Снова предать сына? Снова выбрать комфорт вместо любви?
Нет уж.
Она выбрала. Наконец-то выбрала правильно.
На работу устроилась через неделю. Продавцом в магазин у дома. Смены по двенадцать часов, ноги гудят к вечеру. Но она приходила домой, где её ждали.
Где Лёшка бежал навстречу с криком "Мама!" и обнимал так крепко, будто боялся отпустить.
Где бабушка накрывала на стол и ворчала, что похудела Людка, и ей надо больше есть.
Где по вечерам они втроём смотрели мультики, и Лёшка засыпал у неё на коленях, и она сидела не шевелясь, чтобы не разбудить.
Виктор звонил ещё пару раз. Потом перестал. Развод оформили быстро.
Прошёл год
Лёшка пошёл в обычную школу. Подружился с соседским мальчишкой Серёгой. Перестал вздрагивать, когда она задерживалась на работе. Снова начал рисовать — дома, семью, бабушку у плиты.
Людмила нашла работу получше — администратором в офисе. С нормальной зарплатой. Сняли двушку недалеко от матери.
Иногда, вечерами, когда Лёшка делал уроки, а она мыла посуду, он подходил и обнимал её за талию.
— Мам, а помнишь, я в интернате жил?
— Помню, сынок.
— Мне там страшно было. Я думал, ты меня разлюбила.
Сердце сжималось каждый раз.
— Я тебя никогда не разлюблю. Слышишь? Никогда. Что бы ни случилось.
— Знаю — он прижимался крепче. — Теперь знаю.
А однажды в школе задали сочинение "Мой главный герой".
Лёшка написал про маму. Которая ошиблась, но исправилась. Которая выбрала его, когда было трудно выбирать. Которая не испугалась начать всё сначала — без денег, без мужа, без квартиры.
Учительница прочитала вслух. И Людмила сидела на родительском собрании, смотрела на сына и понимала… Она всё сделала правильно. Да, поздно. Да, через боль и ошибки. Но главное — её мальчик снова верит в неё. И больше она его не предаст.
Никогда.
Рекомендую:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие публикации.
Пишите комментарии 👇, ставьте лайки 👍