— Я грамотный, — сказал Ваня, слезая с телеги. Голос не дрогнул.
Человек оглядел его с ног до головы, от загрубевших рук до твёрдого взгляда.
— Мал совсем… А справишься? Дело срочное. Заплачу.
— Справлюсь, — коротко бросил Ваня.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aV6PICyZBGwoHrJ0
Он привёл человека в избу. Арина побледнела, увидев незнакомца, но, встретив взгляд сына, смолчала, только накрыла стол чистым, хоть и залатанным, рушником. Незнакомец вынул из котомки несколько листов бумаги и карандаш.
— Нужно переписать вот этот текст. Разборчиво. Требуется переписать одно и то же на тридцати разных листках!
Ваня взглянул на лист. Это были не цифры и не рассуждения о земле. Это был призыв. Ясный, гневный, обращённый к крестьянам и рабочим. Там говорилось о правах, о свободе, о том, что земля должна принадлежать тем, кто её обрабатывает. Это было опасно. В тысячу раз опаснее листков Гавриила.
Рука Вани не дрогнула. Он сел, взял карандаш. И начал писать. Выводил каждую букву тщательно, как когда-то выводил углём на косяке. Он не просто переписывал — он впитывал каждое слово. Это был голос. Тот самый голос, который он слышал в себе, но не мог выразить.
Пока Ваня писал, незнакомец, назвавшийся просто «Алексей», тихо разговаривал с Ариной, расспрашивал о жизни, о хозяйстве, о барщине. Слушал внимательно, кивал.
Когда всё было готово, Алексей аккуратно сложил их, спрятал в специальный потайной карман внутри пиджака. Он достал несколько медных монет.
— Молодец. Ты хорошо пишешь.
— Спасибо, — опустил голову Ваня.
- Что, мало заплатил? – спросил Алексей.
- Нет, достаточно… Скажите, они там, в городе… добьются чего-нибудь?
Алексей снова пристально посмотрел на него. Взгляд его стал серьёзным и печальным.
— Сейчас — нет. Силы неравны. Но они сеют слово, как семя. Оно упадёт в землю и будет спать. Может, год, может, десять лет. Но когда придёт время, и земля прогреется — оно взойдёт. Понимаешь?
Ваня кивнул. Он понял. Это было именно то, что он чувствовал в себе — спящее семя.
— Тебе нужно учиться, парень, — тихо добавил Алексей, уже уходя. — Учись. И береги себя. Таких, как ты, здесь немного. Вы — будущая почва.
После его ухода в избе долго молчали. Потом Арина спросила, почти шёпотом:
— Что же это было, сынок?
— Это было семя, мам, — ответил Ваня, глядя в окно, где в сумерках таяла фигура ушедшего. — Семя, которое надо сохранить.
Он знал, что риск был огромен. Но знал и то, что не мог поступить иначе. В тот вечер он впервые за долгое время взял уголёк и аккуратно, на обратной стороне одного из отцовских старых ремешков, вывел два слова: «Помни. Жди».
Лето пролетело в привычном, изматывающем круговороте. Сенокос, жатва, оброк. Ваня работал за двоих. Но внутри него теперь жила не только усталость, но и тихая, непоколебимая уверенность. Он был больше, чем работник. Он был хранителем. Хранителем матери и сестры. Хранителем слова. Хранителем той искры, о которой говорил умирающий отец.
Только осенью у Вани появилось время, чтобы поправить печь.
Работа над печью стала для Вани испытанием иного рода. Это была не яростная, отупляющая борьба с землёй, а кропотливое, точное ремесло, требующее терпения и понимания. Старый глинобитный очаг действительно разваливался на глазах: в своде зияла трещина, кирпичи в нижних рядах рассыпались в труху от сырости и времени.
Первым делом Ваня отправился к Мирону. Старик, удивлённый такой просьбой, провёл его к своей печи, которая была сложена ещё его отцом и топилась ровно и жарко.
— Смотри, малец, — говорил Мирон, водя корявым пальцем по швам. — Весь секрет — в глине. Её вымесить надо так, чтоб воздуху в ней не осталось, чтоб она солью и песком живая стала. И кирпич… кирпич каждый надо слушать. Он тебе скажет, куда его положить.
Ваня слушал, впитывал каждое слово. Потом днями месил глину во дворе, босыми ногами, как когда-то месил глину его отец. Работа шла медленно, при дневном свете. В избе стоял запах сырой земли и глины, пол был усыпан крошкой. Арина с Машуткой ютились в сенях.
Когда дело дошло до разбора старого свода, сердце Вани сжалось от страха. Обрушится всё — и труба, и вся их и без того бедная жизнь. Но он делал всё размеренно, как учил Мирон: подпирал временными подпорками, вынимал по одному кирпичу. И слушал. И печь, казалось, отвечала ему, поскрипывая, уступая.
В самый разгар работы, когда уже была выложена новая топка и начинался свод, в избу неожиданно вошёл управляющий Кирьян Игнатьевич. Он стоял в дверях, молча наблюдал, как Ваня, весь в глине и поту, с сосредоточенным лицом юного богатыря, выводит кирпичный полукруг.
— Ну-ну… — протянул управляющий наконец, и в его голосе прозвучало нечто среднее между насмешкой и удивлением. — Печник-самородок. А что, получается?
— Получается, — не оборачиваясь, бросил Ваня, проверяя уровень свода самодельной деревянной рейкой.
— Умен. Очень умен. И мастеровит, — прошептал Кирьян Игнатьевич, и его маслянистый взгляд стал пристальным и холодным, будто он увидел не просто мужика, а неудобную, неожиданную вещь. — Только смотри… Ум — он как огонь в этой самой печи. Мало — не греет. Много — спалит всё дотла. Ты свою меру знай.
И, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел. Его слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом глины, — тихое, но внятное предупреждение.
Через две недели печь была готова. Ваня с молитвой, которой научила мать, зажёг первую лучину. Пламя робко лизнуло сухие щепки, затрещало, разгорелось. Дым пошёл ровной струйкой вверх, в новую трубу, не заполняя избу. Тепло, живое и сухое, стало растекаться по промозглому помещению.
Арина, стоя на коленях перед открытой топкой, плакала, а на её худом, измождённом лице светилась улыбка — первая по-настоящему светлая улыбка со смерти Федосея. Машутка прижалась к тёплому кирпичу и вздохнула счастливо. Ваня взглянул на сестру и отметил, как она выросла.
В ту ночь в избе было по-праздничному тепло и спокойно. И Ваня, глядя на спящих мать и сестру, на отблески огня на аккуратной кирпичной кладке, чувствовал не гордость, а глубочайшее облегчение. Он не просто починил печь. Он отвоевал у холодного, враждебного мира маленький, но надёжный островок тепла и безопасности для тех, кого любил. Это была его первая настоящая победа. Победа созидания, а не терпения.
Новую печь заметили. Соседи, заходившие в избу, не могли скрыть удивления и уважительного любопытства: «И впрямь, Федосеев сын — мастер на все руки. Печь — загляденье». Слух пополз по деревне, обрастая подробностями. Кто-то говорил, что Ваню тайком учил странный бродячий печник, кто-то — что он сам до всего дошёл, по неведанным книгам, которые он умеет читать.
Слава эта была опасной. Управляющий Кирьян Игнатьевич стал появляться у них чаще, под разными предлогами. Его маслянистый взгляд скользил по стенам, по лицу Вани, будто пытаясь найти ещё какую-то скрытую трещину, слабину.
— Печь, говоришь, сам сложил? — переспрашивал он как-то раз, медленно потягивая тёплый квас. — Откуда же сноровка? У отца, поди, не научился — он больше по сохе да по бороне, говорят, был.
— Отец всё умел. А я наблюдал, — коротко отвечал Ваня. — И у деда Мирона спрашивал.
— На-блю-дал… — управляющий растянул слово, и в его глазах мелькнуло что-то острое. — Это хорошо. Наблюдательный. Только смотри, Ваня, наблюдать надо за тем, что тебе дозволено.
Ваня молча опустил глаза, делая вид, что занят починкой лаптя, хотя внутри всё трепетало.
Однажды к избе подкатила телега, и с неё сошёл незнакомый зажиточный мужик из соседней деревни, Семён.
— Слышал, ты печь у себя переложил, — сказал он без предисловий, оглядывая Ваню с ног до головы. — Дымить перестала, жарко стало?
— Не дымит, — подтвердил Ваня.
— У меня вот беда, — вздохнул Семён. — Печь в новой горнице с самого начала не задалась. День топишь — как в бане, но тепло в стены уходит, а к утру — хоть шубу надевай. Денег за работу заплачу. Глянешь печь мою?
Ваня был ошеломлён. Мысль о том, что ему, 12-летнему мальчишке, будут платить за работу печника, казалась невероятной. Но он видел надежду в глазах матери, понимал, что эти деньги — шанс на лучшую жизнь. Шанс прожить зиму не на пустой похлёбке.
— Могу посмотреть, — осторожно сказал он. — Но я не мастер, я только одну печь сделал. Свою.
— А мне большого мастера и не надо, — махнул рукой Семён. — Мне чтобы топила печь, как у тебя. Поедем?
Работа в чужой деревне стала для Вани новым испытанием. Дом Семёна был крепким, просторным, с двумя горницами. Печь и впрямь была сложена криво. Ваня, вспоминая каждое слово Мирона, больше недели разбирал и перекладывал топку и дымоходы. Семён наблюдал, молчал, а потом, когда Ваня растопил исправленную печь и ровное, мощное тепло разлилось по горнице, одобрительно хлопнул его по плечу и вручил целый серебряный рубль.
— Молодец, парень! — сказал он. — Руки золотые. Тебе бы в городе, у настоящих мастеров учиться… Пропадёшь ты здесь, на пашне.
«Учиться». В городе», - глаза Вани загорелись, он спрятал монету в карман заштопанных во многих местах штанов.
Через несколько дней после поездки к Семёну, когда первый снег уже запорошил поля, в деревню вновь приехал барский конюх. Только на этот раз не один, а с двумя стражниками из уезда. Они прошли прямиком к старосте, а оттуда — к избе управляющего. В деревне поползли тревожные шёпоты. К вечеру староста, хмурый и испуганный, постучал к ним.
— Ванька, — сказал он, не глядя в глаза. — Собирайся. Управляющий требует. И… бумаги какие есть, книжки — бери с собой. Велели принести всё, где буквы написаны.
Ледяная рука сжала Ванино сердце. Арина вскрикнула и бросилась к сыну, но староста мягко, но твёрдо отстранил её.
— Не шуми, Арина. Дело серьёзное. В городе опять смутьянов переловили. И один, сказывают, на допросе проболтался… насчёт деревень, насчёт грамотных парней, которые помогают листовки переписывать.
Ваня стоял, ощущая, как пол уходит из-под ног. Всё. Поймали. Семя, которое он так берег, вырывают с корнем, не дав даже взойти. Он взглянул на мать, на сестрёнку, прижавшуюся к материнскому подолу. Страх за них был сильнее страха за себя.
— Никаких бумаг у меня нет, — сказал он глухо. — Углём на косяке писал, да и то стирал.
— Всё равно иди. Объяснись.
Изба управляющего была натоплена душно, пахло кислым квасом и дёгтем. За столом сидел Кирьян Игнатьевич, а по бокам — те самые стражники, грубые, с равнодушными лицами.
— Ну-ка, Ваня, подойди, — мягко сказал управляющий. — Не бойся. Мы тут просто понять хотим… Ты печи чинишь, по чужим деревням работаешь, деньги зарабатываешь. Молодец, хозяйственный. А долг отцовский… как? Всё ещё висит.
— Я плачу по мере сил, — выдавил Ваня.
— По мере сил… — Кирьян Игнатьевич потянулся к книге. — А вот тут, слышу, и силы твои на сторону уходят. И ум. Говорят, ты не только печи, но и буквы разные любишь. Читаешь. Пишешь. А помнишь, я тебе говорил про огонь в печи? Про меру?
Он помолчал, давая словам впитаться. Потом вдруг резко спросил:
— Был тут у тебя летом человек. Городской. Что он тебе давал переписывать?
Ложь созрела на языке мгновенно. «Ничего. Просто письмо одно, он сам неграмотный». Но Ваня посмотрел в холодные, понимающие глаза управляющего и понял — врать бесполезно. Этот человек уже всё решил.
— Ничего я не переписывал, — сказал Ваня, и голос его, к его собственному удивлению, звучал твёрдо. — Человек был. Воду попросил. И ушёл.
Управляющий улыбнулся. Это была недобрая, хищная улыбка.
— Ну, раз не переписывал… и бумаг нет… Тогда вот что, Ваня. Долг твой, я посчитал, да с неустойкой… он теперь почти неподъёмный. Работай ты сто лет на пашне — не выплатишь. Но я человек справедливый. Вижу — парень с руками, с головой. Пропадёшь ты здесь. А в городе, у барыни нашей, на заводе, как раз мастеровые нужны. Работа тяжёлая, но платят. И с долгом твоим можно будет рассчитаться куда быстрее.
Ваня остолбенел. Он ожидал угроз, побоев, ареста. Но не этого.
— А мать? Сестра? — прошептал он.
— О них не пекись. Пока ты в отъезде, оброк с них, как с неполной семьи, спросят полегче. А ты деньги присылать будешь. Всё по совести.
«И где же у барыни совесть?» - чуть не спросил мальчик, но промолчал.
Он посмотрел в окно, на тёмную, зимнюю деревню. На свою избу, из трубы которой, благодаря ему, шёл ровный, тонкий столбик дыма. Он думал о тёплой печи, о спящей сестре, о материнских слезах. Думал о слове «выстою», которое выковал в себе прошлой зимой.
Выстоять — не всегда значит упереться и не двинуться с места. Иногда выстоять — значит пережить. Пройти через огонь и воду, чтобы сохранить самое главное. Чтобы когда-нибудь вернуться. Или дать возможность вернуться другим.
— Хорошо, — тихо, но чётко сказал Ваня. — Я поеду.
В глазах управляющего блеснуло удовлетворение. Он кивнул стражникам.
— Вот и славно. Умный парень. На заводе разберёшься, что к чему. Через неделю тебя увезут. Готовься. Иди…
Войдя в избу, Ваня увидел бледное, полное ужаса лицо матери. Он подошёл, обнял её, почувствовав, как она вся дрожит.
— Ничего, мам, — сказал он, и его голос звучал странно спокойно. — Меня в город отправляют. На завод. Деньги платить будут. Долг выплатим.
— Ваня, сынок… на завод… это же…
— Это лучше, чем в остроге, — перебил он её. — И лучше, чем с голоду помирать. Выдержим.
Он подошёл к печи, погладил тёплый кирпич, своё творение, свой первый оплот. Потом наклонился к Машутке, взял её на руки, прижал к себе.
— Слушайся маму, — сказал он сестрёнке. — Расти. Я… я вернусь. Обязательно.
На следующее утро Ваня спозаранку вышел на крыльцо. Зимнее солнце, бледное и холодное, только поднималось над лесом. Дым из труб висел над деревней неподвижными столбами. Его деревня. Его земля. Которую он сейчас покидал, чтобы когда-нибудь иметь право на неё вернуться. Не рабом и просителем, а полноправным хозяином.