Тут, конечно, начались пересуды. Соседки за прилавком сразу арифметику подвели:
— Шесть месяцев от свадьбы до развода, да ещё полгода после… Складываем-вычитаем. Сходится баланс или другой пошалил?
Но Вера, женщина с характером, отлично понимала, что главное не что говорят, а что записано в документах. И поступила, с точки зрения практической, безукоризненно. Как только оклемалась после роддома, отправилась прямиком в ЗАГС регистрировать младенца.
Сидит она перед уставшей от человеческих драм сотрудницей, заполняет графы.
— Фамилию какую указываем? — спрашивает та.
— Николаев, — твёрдо говорит Вера. — По отцу.
— Имя отца?
— Николай Сергеевич Николаев.
— Отчество, соответственно, Николаевич?
— Так точно, — кивает Вера.
Тётка в окошке взглянула на неё поверх очков, вздохнула, но спорить не стала.
Мать Веры, когда та с готовым свидетельством вернулась, только руками развела:
— Вера, да как же ты так? На Колю, выходит, записала? Он ведь… не…
— Он ведь юридически на тот момент моим мужем и был, мама, — холодно отрезала Вера, убирая документ в папку. — Всё по закону, чтобы потом у ребёнка лишних вопросов не было, и у меня.
Мать покачала головой, но возразить не смогла. Логика в этом, конечно, была.
А вот что касается алиментов — тут Вера проявила странную, можно даже сказать, щепетильность, не подала, хотя имела полное право.
Соседки опять удивлялись:
— Слушай, Вера, ты что это? Мужик хоть и не родной, а по бумагам-то отец! Пусть помогает!
— Не надо мне его помощи, — отмахивалась Вера. — Сама выращу.
То ли совесть её заела за тот подвох? То ли расчёт был, что так надёжнее — развязана полностью, и концы в воду? Может, боялась, что Коля, коли платить начнёт, захочет в отцовских правах копаться и ребёнка увидит? Кто их разберёт, эти женские хитросплетения. История, как водится, насчёт истинных мотивов умалчивает. Хотя малыш был копией. Но не Николая, а Женьки, никаких сомнение (Женя-то брюнет, а Вера и Николай блондины, а сын черноволосый).
Факт остаётся фактом: сын рос, фамилию носил Николаев, отчество Николаевич, а настоящий его папаша, Женька, об этом даже не подозревал и жизнь свою проживал в городе, совершенно отдельную. Вот так и шли их жизни параллельными курсами до поры до времени.
Ну, а дальше, как водится, года потянулись своей обычной, неспешной чередой.
Вера своё дитя, мальчонку, которого Сережей окрестила, растила. Работала в где-то, вечерами уроки у сына проверяла, по выходным огород полола. Жизнь, как говорится, входила в спокойное русло. Из развлечений — телевизор да разговоры с матерью, которая, состарившись, частенько, сидя во дворе на лавочке, философские мысли изрекала.
— Вовремя ты, Вера, от того Николая ушла, — говорила она, щелкая семечки. — Характер у него, я гляжу, тяжелый, жену контролирует ревнует, как в золотой клетке Дуся его живет. Все есть, но вне дома – только в сопровождении, а так не работает: дом да дети, а их у них трое. А этот твой, — тут мать многозначительно мяла семечку, намекая на Женьку, — этот и вовсе пустое место, исчез, даже о ребенке не знает. Ты теперь вся в сыне, это и есть настоящее счастье.
Вера отмалчивалась. Она и вправду вся ушла в сына, вырастила его, в люди вывела. Парень, кстати, в отца, в настоящего, пошёл: такой же любознательный и непоседливый. Женился, трех девочек родил с женой, жил счастливо до 2015 года, да тогда и помер.
А что же наш герой, Женька? А Женька, между прочим, жизнь проживал шумную и запутанную, носился как белка в колесе. Женился вскоре после той самой вокзальной истории. Не на нашей Вере, разумеется, а на какой-то городской барышне, прожили год-два — не сложилось, развелись.
Потом была другая история, тоже с женитьбой. И тоже, по странному стечению обстоятельств, недолгой. Потом третья. В перерывах между браками Женька, как истинный горожанин, карьеру строил, но как-то неровно — то вверх рванёт, то вбок съедет.
— Женя у нас, — говорила про него родня, — человек семейный, очень семейный. Только семья у него, видимо, сменная, как батарейка.
Так Женька и жил один, с кем-то встречался, а потом все больше с сестрой и ее семьей общался, детьми так и не обзавелся, семьи у него не было. Дом да работа.
Прошли годы, много лет. Случай, как водится, свел их случайно. Где – неважно, пусть будет самое банальное место – в районной поликлинике, в очереди к терапевту. Два пожилых человека, оба с папками анализов в руках, неспешно продвигались по коридору. И вот, когда очередь застопорилась, они оказались стоящими рядом, мельком взглянули друг на друга, отвели глаза. Потом – ещё раз, уже пристальнее.
Женька, уже давно не Женька, а солидный Евгений Петрович, первым крякнул:
– Вера? Неужели, Вера, это ты?
Вера, седая, в пуховом платочке на плечах, присмотрелась.
– Женя? Да, похоже. Здравствуй.
Они постояли в неловком молчании, глядя на табличку «Кабинет №314».
– Давненько не виделись, – сказал Женька, чтобы сказать что-то.
– Ой, да, – вздохнула Вера. – Целая жизнь.
Разговор не клеился. Спросили друг у друга про здоровье, пенсию, про общих знакомых, которых уже почти не осталось. И тут, в паузе, Вера сказала ровным, будто бухгалтерским тоном:
– Кстати, сын у меня был от тебя.
Женька замер, глаза его округлились. Не от радости, а от чистого изумления, как от внезапного окрика полицейского.
– Что? Какой сын? Когда?
– После того, как ты меня бросил, когда на вокзале Николай нас застукал. Родила я мальчика, твою копию, назвала Сергеем.
– И… где же он? – спросил Женька, чувствуя себя героем мелодрамы в телевизоре.
– Умер, – сказала Вера, глядя куда-то мимо него, в стену. – Год назад, сердце. А у него три дочки осталось, внучки мои и твои. Настоящие красавицы.
Женька молча кивал. В голове его крутилась только одна мысль, странная и неподобающая:
— Вот так новость под старость лет, сын. И уже нету.
Любви, горя, раскаяния — ничего этого не было. Была лишь растерянность от неожиданного известия и тупое удивление перед неисповедимыми путями жизни.
Смотрели они друг на друга и думали всякое разное.
- И что я в ней, спрашивается, нашёл тогда? – думал про себя Женька, разглядывая морщинистое лицо, простую стрижку, очки в металлической оправе. – Обычная бабушка, ничего особенного.
- Гляжу на него и думаю, – размышляла в том же момент Вера, отмечая его дорогую, но неопрятную одежду, старческую суетливость. – На такого деда я бы и внимания не обратила сейчас. И какого лешего я тогда носилась за ним? Замуж ведь больше не вышла, а звали.