Глава 13: Встреча с бизнесменом.
Лето после первого курса выдалось не просто жарким — оно было густым, как кисель, обволакивающим и липким. Владикавказ, зажатый в долине, был душным , и единственным спасением казались тенистые, заросшие сиренью и акацией аллеи парка им. Хетагурова. Залина сидела на своей любимой скамейке в самом укромном уголке, под раскидистым, старым кленом, чьи листья образовывали плотный, прохладный шатер. На коленях у нее лежала потрепанная, зачитанная до дыр книжка «Мастер и Маргарита» — ее читали все «продвинутые» студенты, и она, чтобы не отставать от духа времени, купила ее у букиниста еще весной. Но мысли витали далеко от булгаковского мистицизма, от Воланда и несчастного Мастера. Слова сливались в серую рябь, не доходя до сознания.
Она наслаждалась одиночеством, этой редкой, драгоценной валютой. Надя уехала к родителям в район, институтская суета с ее звонками, конспектами, сплетнями в коридорах осталась позади, как шумный, но уже забытый сон. Летом она подрабатывала в бюро технической инвентаризации, с утра до трех корпя над бесконечными синьками и кальками, вычерчивая тушью изношенные водопроводные сети и ветхие электросети коммунального жилфонда. Работа была монотонной, пыльной, убийственно скучной и оплачивалась более чем скромно — ровно настолько, чтобы хватало на скромное общежитие, еду и редкие походы в кино. Сидя здесь, в прохладной тишине, она думала о будущем, которое, как тропинка в тумане, угадывалось совсем недалеко. Второй курс, потом третий, четвертый... диплом инженера-горняка. А дальше? Распределение на какой-нибудь медленно умирающий завод или в проектный институт, вроде того, где она сейчас чертила. Общежитие, а потом, если повезет, комната в коммуналке или участие в кооперативе, на который нужно копить годами. Скучная, предсказуемая карьера, зарплата, которой хватит на жизнь, но не на мечты. Перспектива не пугала ее — она была крепкой, закаленной девушкой, — но и не радовала, не зажигала внутри того огонька азарта и желания, который она помнила по спортивным соревнованиям. Она чувствовала, как ее амбиции, закаленные в пыльном школьном спортзале и выкованные в горниле жизненных передряг, упираются в низкий, закопченный потолок обыденности. Мир, казалось, предлагал ей два пути: путь трудной, честной бедности или путь легкой, но постыдной зависимости. А она хотела третьего. Но какого — сама еще не знала.
В этот момент в ее невеселые размышления ворвался вихрь в виде мальчишки лет восьми. Он мчался по аллее, лихо управляя трехколесным велосипедом и рожком с тающим, розовым эскимо, и на полном ходу, не справившись с управлением, врезался в ее колени. Липкая, холодная, сладкая масса чуть не перекочевала на ее светло-бежевое платье-футляр — ее лучшую, почти что выходную вещь, купленную на первую зарплату. Залина вскрикнула больше от неожиданности, чем от боли, вскочила, сбив книгу на землю, и начала судорожно отряхивать подол.
— Эй, осторожнее там! Смотри куда едешь!
Голос прозвучал негромко, но так властно, спокойно и весомо, что мальчик замер на месте, обернувшись, выпучив глаза. Из-за соседней скамейки, где он, видимо, читал газету, неспешно поднялся мужчина. Невысокий, даже чуть приземистый, но очень солидный, плотный, как бык. Дорогая, но не кричащая рубашка из тонкой, мягонькой ткани песочного цвета, идеально отутюженные темно-синие брюки, импортные полуботинки из мягкой кожи, начищенные до зеркального блеска. Лет ему было около пятидесяти, лицо с умными, чуть уставшими, глубоко посаженными глазами и твердым, решительным подбородком, скрытым аккуратной седой щетиной. Он не был отцом мальчишки, просто наблюдал за происходящим, но в его манере было что-то такое, что заставило ребенка замереть.
— Извините за этого лихого гонщика, — сказал он, обращаясь уже к Залине. Его тон был не суетливым, не заискивающим, а уверенным, как у человека, привыкшего, что его слова имеют немедленный эффект и что он вправе делать замечания чужим детям.
Мальчик, смущенно пробормотав: «Извините, тетя, я не нарочно!» — бросил на землю даже свое эскимо, развернул велосипед и рванул прочь, как ошпаренный. Мужчина подошел ближе, внимательным, оценивающим взглядом скользнув по ее платью, а затем поднял с земли книгу, бережно стряхнул с нее пыль.
— Надеюсь, платье не пострадало? — переспросил он, возвращая ей «Мастера». — Шелк, кажется? Хорошая, качественная вещь. Видно, что со вкусом подобрана.
Залина, все еще немного взволнованная, удивленно подняла брови. Мало того что он заступился, так еще и в тканях разбирается. И заметил не просто «платье», а качество.
— Капрон, — поправила она, принимая книгу. — Но все равно жаль, могло бы быть испорчено. Спасибо, что вступились.
— В наше время хороших манер и так мало, — он позволил себе легкую, чуть ироничную улыбку, в которой, однако, не было насмешки, — а уж защищать даму от мороженого и велосипедных атак — и вовсе редкость. Разрешите представиться: Ацамаз. Ацамаз Таутиев.
Он не протянул руку для пожатия — это было бы слишком фамильярно, слишком по-советски. Он лишь чуть склонил голову, как это делали старые, воспитанные горцы. Этот старомодный, почти рыцарский жест обезоружил ее окончательно, вызвав смутную ностальгию по каким-то забытым, может, и не существовавшим в ее жизни правилам.
Он сел на дальний конец ее скамейки, сохраняя почтительную дистанцию, не вторгаясь в ее личное пространство, и завел неторопливый разговор о погоде, о том, как город задыхается без дождей, о вялой, сонной летней жизни. Потом его взгляд снова упал на книгу, лежащую у нее на коленях.
— Булгаков. Тяжелое, философское чтение для такого жаркого, ленивого дня, — заметил он. — Или вы предпочитаете погружаться в мистику, чтобы забыть о духоте?
Его вопрос не был пустой любезностью. В нем звучал искренний интерес.
— Скорее, наблюдаю за людьми, которые верят в чудеса и в дьявола, способного эти чудеса явить, — парировала Залина, и в ее ответе невольно промелькнула ее собственная, не до конца осознанная, горькая ирония по отношению к собственной жизни, где чудес не случалось, а решения принимались холодным расчетом.
Он оценивающе кивнул, как будто услышал гораздо больше, чем было сказано, уловил этот подтекст. Его глаза, цвета старого коньяка, внимательно изучали ее лицо.
— Глубокомысленно. А по роду деятельности вы где наблюдаете за людьми? Студентка? — спросил он, и это тоже был точный выстрел.
— Да, — кивнула Залина. — Горно-металлургический институт. Первый курс позади.
Узнав ее специальность, он искренне, без притворства, удивился. Брови его поползли вверх.
— Необычный выбор для такой... тонкой, я бы сказал, художественной натуры, — произнес он, и в его словах не было ни капли снисходительности, флирта или попытки польстить. Была простая констатация факта, смешанная с неподдельным любопытством.
Они проговорили около получаса. Он говорил умно, начитанно, без панибратства, но и без менторства. Ссылался то на историю Кавказа, то на экономические реалии перестройки, которая только-только начинала булькать где-то в верхах, то на архитектуру окружающих парк зданий. Залина ловила себя на том, что ей не просто приятна эта беседа — она захватывающе интересна, как хороший, умный фильм или лекция талантливого профессора. Он разговаривал с ней как с равной, видя в ней не просто молодую, симпатичную девушку, а собеседника, человека, способного понять и оценить сказанное. Это было ново. Это было лестно. Это будило в ней давно дремавшую потребность в интеллектуальном общении, которую не могли удовлетворить ни подруги, ни сокурсники.
Наконец он взглянул на дорогие, тонкие часы с золотым браслетом на запястье и встал.
— К сожалению, меня ждут деловые встречи, — сказал он с легкой, извиняющейся улыбкой. — Лето — не время для отдыха, когда есть свое дело. — Он достал из внутреннего кармана пиджака не визитную карточку (их тогда почти не было в ходу), а маленький, изящный блокнот в кожаном переплете, вырвал аккуратный листок и что-то быстро написал тонким золотым пером. — Знаете, если вам вдруг наскучит или станет невмоготу работа у чертежников... у меня в бизнесе всегда нужны люди с головой, вкусом и... наблюдательностью. Для оформления витрин, подбора ассортимента, работы с клиентами, которым нужно не просто продать гвоздь, а объяснить, какой именно гвоздь нужен для их задачи. Я владею небольшой сетью магазинов «Строймир». — Он протянул листок. Там был номер телефона и адрес главного магазина на ул. Маркова. — Подумайте. Работа ответственная, но и оплачивается соответственно. И, полагаю, будет куда интереснее кальки и туши.
И, не дожидаясь ответа, не требуя ее телефона или обещания, он еще раз кивнул, тот самый почтительный, старомодный кивок, и ушел неспешной, совершенно уверенной походкой человека, который точно знает, куда идет, зачем и что ждет его в конце пути. Он не оглянулся.
Залина долго смотрела ему вслед, пока его плотная, солидная фигура не скрылась за поворотом аллеи. Скомканный, чуть влажный от ее пальцев листок она держала в руке, как талисман или неразорвавшуюся гранату. Кто это? Бизнесмен. Настоящий. Не спекулянт, не фарцовщик, не цеховик из подполья. Владелец. Предприниматель. Ему лет пятьдесят, не меньше. У него, наверняка, семья, взрослые дети, дом, положение. Но... он посмотрел на меня не как на тело, не как на молодую студентку, на которую можно повестись. Он увидел... «натуру». «Художественную натуру». И предложил работу. Не свидание в ресторане, не поездку на курорт. Работу. Интересную, хорошо оплачиваемую. «Подумайте». Интересно.
Вечером, в своей скромной, заставленной чужими вещами комнатке в общежитии, она в редком порыве откровенности и потребности высказаться позвонила Наде .
— Привет, Надь! Как ты? Как семья? — начала она с обычных вопросов.
— Залина! Ой, хорошо, все хорошо! А ты? ? — затараторила Надя.
— Я все так же в городе, подрабатываю. Слушай, Надь, тут со мной сегодня один случай приключился... — и она, сбивчиво, рассказала про парк, мальчика с мороженым и незнакомца.
— Ой, а он красивый? Молодой? — сразу же, по-девичьи, спросила подруга.
— Не в этом дело, Надь, — терпеливо сказала Залина. — Он не молодой. Лет пятьдесят. И дело не в красоте. Он... состоявшийся. Твердо стоящий на земле. Он знает, чего хочет от жизни, и, кажется, может это получить. В нем такая... уверенность. Не наглость, а именно уверенность.
— Ты же не пойдешь к нему работать? Мало ли что! — забеспокоилась Надя. — Он же старый и незнакомый! Может, у него какие-то мысли...
— Пока не знаю, — честно ответила Залина, глядя на листок, приколотый канцелярской кнопкой к стене над ее столом, рядом с расписанием пар. — Но это же... возможность. Не только подзаработать. Посмотреть на другую жизнь. Изнутри. Узнать, как живут и думают те, кто чего-то добился сам, а не по блату или распределению. Это как... окно в другой мир.
Она откладывала решение целую неделю. Листок на столе будто излучал невидимую, но ощутимую энергию, постоянно притягивая ее взгляд. Он был вызовом. В пятницу, после особенно унылого, монотонного рабочего дня в БТИ, когда начальник в очередной раз придирался к несущественным мелочам на чертеже, она пришла в свою каморку, села на кровать и долго смотрела на телефон-автомат в коридоре, видимый через приоткрытую дверь. Потом, резко встав, словно прыгнув в холодную воду, набрала номер.
— Магазин «Строймир», добрый день, — ответил приятный женский голос.
— Можно Ацамаза? — спросила Залина, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал волнения.
Через короткую паузу, во время которой она слышала лишь гудки и свое учащенное дыхание, в трубке раздался его низкий, узнаваемый, немного хрипловатый голос: «Слушаю вас».
— Здравствуйте, это Залина. Мы встречались в парке, в прошлую пятницу... — начала она, чувствуя, как глупо звучат эти слова.
— Залина, конечно, я помню, — перебил он мягко, но твердо, и в его голосе прозвучало несомненное удовлетворение, даже удовольствие. — Рад, что вы позвонили. Заходите завтра в главный магазин, на Маркова, 15. В пять вечера. Поговорим подробнее.
Она положила трубку. Ладони были чуть влажными, в ушах слегка звенело. Чувства смешались в клубок: острое, щекочущее нервы любопытство, знакомый, почти спортивный азарт перед стартом и холодок смутного, но сильного предчувствия, что этот простой телефонный звонок и завтрашняя встреча — не просто эпизод, а поворотный шарнир, который изменит траекторию всей ее жизни. Это не лесное свидание с тем идиотом Муратом. Не детская игра в кошки-мышки. Это другая лига. Совершенно другая. Здесь другие правила, другие ставки, другой масштаб личности. Надо быть очень умной. Очень осторожной. И очень наблюдательной. Она подошла к маленькому, потрескавшемуся зеркальцу, висевшему на двери, и посмотрела на свое отражение. В глазах, чуть тронутых усталостью от чертежной работы, но все еще ярких, темных, как спелая черешня, горел знакомый, вызовы бросающий огонек. Но я ведь умная, не так ли? И осторожная. Научена горьким, даже жестоким опытом. Я уже не та девочка, которую увезли в горы. Я не та студентка, что пошла на глупое свидание в поле.
Ответ на не заданный вслух вопрос уже читался в ее влажном, напряженном взгляде, в легкой, почти неуловимой усмешке, тронувшей уголки губ. Да. Она готова. Войти в игру с взрослым, опытным, умным хищником, который уже, возможно, загнал в свои сети не одну такую, как она? Она уже делала нечто подобное. И проиграла, едва не сломавшись. Но тогда она была девчонкой, ослепленной романтикой дикарских обычаев и мужским вниманием. Теперь — нет. Теперь она шла не за эмоциями, а за опытом, за знаниями, за возможностью. Теперь у нее было чему учиться. И она сознательно, с открытыми глазами, шла на этот урок. Первый урок в новой, взрослой школе жизни.
Глава 14: Десять лет в тени.
Первая его «дача» — так он скромно, с легкой усмешкой называл уютный, полностью меблированный и отделанный дом на тихой окраине города, за высоким кирпичным забором, увитым диким виноградом, — показался ей поначалу не домом, а воплощенной мечтой, своего рода дворцом из кино или глянцевого журнала. Не роскошным в смысле золота и хрусталя, но безупречным в своей сдержанной, дорогой функциональности: добротная, светлая мебель из массива дерева, не кричащие, но явно очень ценные ковры ручной работы с тонким узором, стеллажи, заставленные книгами в красивых переплетах — и не только для вида, многие были потрепаны от чтения. Чистота, порядок, тепло зимой и прохлада летом, достигаемая высокими деревьями, окружающими дом, а не невидимой работой кондиционеров — тогда еще диковинки. В первую же их настоящую встречу там, уже не в магазине среди стеллажей с краской и инструментами, а поздно вечером, он подарил ей платье. Не просто красивое, купленное наскоро в «Восходе», — а шелковое, цвета глубокой морской волны, тончайшей работы, сшитое, как он небрежно обронил, «на заказ у одной знакомой портнихи, она раньше в Доме моды работала». Она примерила его перед большим, в полстены, трюмо в спальне и не узнала себя. В отражении смотрела на нее не студентка Залина, а незнакомая, элегантная, загадочная женщина. Золушка, которую не просто пригласили на бал, а поселили в нем.
Их первая близость в этой доме, на огромной кровати с бельем из египетского хлопка, стала для нее откровением иного порядка. Это не было ни грубым, поспешным взятием, как у Султана, ни неловкой, дрожащей юношеской попыткой, как у Артура. Это было целое искусство, которому он был превосходным, терпеливым и внимательным учителем. Неторопливое, выверенное, где каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый взгляд имели свой смысл и последовательность, где ее ответные реакции не просто принимались, а изучались, поощрялись, развивались. Он не брал силой и не просил робко — он вел. Твердой, уверенной рукой опытного проводника вел ее через лабиринт неизвестных ей прежде ощущений. И она, удивленная, покоренная этой уверенностью, этой несокрушимой мужской силой, воплощенной не в кулаках, а в знании, следовала, открывая в себе отклики, глубины и возможности, о которых даже не подозревала. Он был учителем, и уроки эти касались отнюдь не только постели. Они касались тела как такового, его граций и потребностей, его языка.
«Моя жена... она, в общем-то, знает. Не все детали, конечно, но догадывается, чувствует, — сказал он как-то утром за неторопливым завтраком на просторной, солнечной террасе, наливая ей в тонкую фарфоровую чашку крепкий, ароматный кофе из красивой медной турки. — У нас... сложилась определенная договоренность много лет назад. Дети выросли, у них свои семьи, свои миры. Но разводиться сейчас... это скандал, дележ имущества, проблемы в бизнесе, потеря лица, уважения в определенных кругах. Ты понимаешь, о чем я? Это не просто бумажка.»
Они сидели за небольшим столиком из светлого дуба; солнце играло в гранях хрустальной вазы с только что срезанными розами из его сада. Залина, аккуратно отрезая тонкий, почти прозрачный кусочек дорогого сыра с плесенью (к которому она сначала относилась с опаской, а теперь находила изысканным), ответила спокойно, почти деловито, глядя не на него, а на свой нож:
— Я никогда и не просила тебя разводиться, Ацамаз. Я не ребенок и не романтичная дура. У меня есть свои планы. Институт, диплом, какая-никакая карьера. Ты мне даешь то, чего у меня нет и вряд ли бы появилось в ближайшие годы: уверенность в завтрашнем дне, комфорт, покой, знания о мире, который мне иначе был бы закрыт. А я... — она наконец подняла на него глаза, — я даю тебе то, чего нет и, наверное, уже не может быть у тебя дома. Молодость. Внимание. Искренний, незамутненный интерес. Мы в расчете.
Он смотрел на нее долгим, пристальным, непроницаемым взглядом, в котором смешались искреннее восхищение, легкая грусть и едва уловимая тревога. Она была трезва до беспощадности. Не требовала звезд с неба, не клялась в вечной любви, не строила иллюзий о будущем вместе. Она предлагала чистый, взаимовыгодный обмен, партнерство взрослых людей. Это его невероятно привлекало — такая ясность ума, такая практичность в столь молодой и красивой женщине. Но одновременно и пугало: он привык если не полностью контролировать ситуацию, то хотя бы понимать мотивы людей. Ее мотив — холодный расчет на развитие — был понятен, но таил в себе что-то непредсказуемое. Что будет, когда она «разовьется»?
Так он стал для нее главным университетом жизни, затмив своим влиянием и горный институт, и все прочитанные книги. Он учил ее разбираться не только в марках коньяка и сортах вин (что было легко и приятно), но и в людях — их слабостях, амбициях, истинных намерениях за маской слов. Медленно, по крупицам, объяснял, как читать финансовые отчеты и бухгалтерские балансы, которые он иногда приносил домой «для ее общего развития, чтобы голова не закисла». Учил вести домашнее хозяйство не как служанка, а как хозяйка, распорядительница: как выбирать по-настоящему качественные продукты на рынке, а не в магазине, как составлять сбалансированное и изысканное меню, как незаметно, но эффективно управлять домработницей (пожилой, суровой женщиной по имени Галина, которая, конечно, все понимала и смотрела на Залину с молчаливым, ледяным осуждением, смешанным с завистью). Он водил ее в лучшие рестораны города, а позже, когда границы стали прозрачнее, — в Москву и Сочи, показывал, как вести себя в обществе, как выбирать блюда из непонятного меню, как одеваться на каждый случай — от деловой встречи до светского раута. Он планомерно, целенаправленно превращал провинциальную студентку с темным прошлым в ухоженную, избалованную дорогими подарками и вниманием женщину, которая могла поддержать разговор на любую тему — от политики до живописи, и не ударить в грязь лицом в любом обществе.
Она закончила институт, получила диплом инженера-металлурга с приличными оценками. Он, не спрашивая и не афишируя, без лишних слов устроил ее на теплое, спокойное местечко в проектном институте «Гипропром». Ее работа там была чистой формальностью — приходить к десяти, пить чай, ставить подписи под готовыми проектами, изображать кипучую деятельность, уходить в четыре. Коллектив, состоявший в основном из таких же «устроенных» людей, воспринял ее молчаливо, без вопросов. Настоящая жизнь была не там. Настоящая жизнь была здесь, в этом доме за забором, и в подаренной им через два года однокомнатной квартире в новом, престижном районе — «на всякий случай, для твоего спокойствия и независимости». Квартира была полностью оформлена на нее. Это был и жест огромного доверия, и щедрый подарок, и одновременно — самая красивая и прочная клетка, какую только можно было придумать.
Подруги, кроме Нади, которая вышла замуж за своего однокурсника и уехала с ним в Ставрополь, постепенно отпали, отдалились. С родными виделась все реже, встречи становились натянутыми, полными невысказанного. Родители, конечно, догадывались, но предпочитали не спрашивать, делать вид, что все в порядке. Отец хмурился, отводя глаза, мать вздыхала, переполненная немыми упреками и страхами, сестра Лиана, уже замужняя и с маленьким ребенком, как-то сказала при встрече: «Ты живешь в каком-то параллельном мире, Заля. Красивом, но... ненастоящем. Как в телевизоре». Она и жила. В мире-призраке, мире-тени, отбрасываемой мощной, реальной жизнью Ацамаза. Она была красивым, дорогим аксессуаром его успеха, его тайной радостью и отдушиной, его молчаливым компаньоном. Но не более.
Внутренние монологи, эти долгие беседы с самой собой в тишине его дома или своей квартиры, стали для нее единственным способом фиксации времени, как зарубки на стене тюремной камеры, которую она сама себе выбрала.
Год третий. Лежа в огромной, мягкой как облако кровати под легким шелковым одеялом, пока он принимал душ, она думала, глядя в узор на штофных обоях: «Я живу лучше всех своих однокурсниц, всех тех девочек, с которыми когда-то сидела за одной партой. У меня есть все, о чем они могут только мечтать или что будут добиваться потом, годами: красивая одежда от хороших портных, своя машина (пусть и не новая «девятка», но своя!), деньги на карманные расходы, которых хватает не только на жизнь, но и на маленькие прихоти, уважение и страх на работе. У меня есть покровитель, наставник, любовник. Кроме... будущего. Но какое будущее я хотела, честно? Выскочить замуж за какого-нибудь инженера Сережу или Виталика, рожать детей в тесноте, считать копейки до зарплаты, стареть в халате на кухне? Может, это и есть мое настоящее, мое единственно возможное будущее — быть любимой, содержанной, желанной, жить в красоте и комфорте? Пока молодость... пока он хочет меня... пока все идет как по маслу...»
Год седьмой. Она просыпается среди ночи в своей шикарной, но пустой и поэтому бесконечно одинокой квартире. Тишина давит на уши физически, звенит в них. «Иногда я просыпаюсь вот так, в полной темноте, и несколько секунд не понимаю, кто я, где я и что я здесь делаю. Инженер Залина Басиева? Любовница Ацамаза Таутиева? Сотрудник «Гипропрома»? Ни то, ни другое, ни третье. Я — призрак. Красивый, ухоженный, дорого одетый призрак в чужом доме, в чужой, хорошо отлаженной жизни. Я вписана в нее как декорация. Но выйти на улицу, в свою «настоящую», честную жизнь? В ту, что была бы моей, если бы не он? Она представляется такой серой, бедной, уныло-предсказуемой, полной бытовых сложностей и ограничений... Нет, я не могу назад. Я привыкла к хорошему кофе, который не нужно варить из жареного ячменя, к шелку на коже, к тому, что сложные вопросы решаются одним его тихим звонком кому надо. Я привыкла к покою, купленному его деньгами и влиянием. Я привыкла... быть на содержании. И это осознание — самое страшное. Я больше не могу себя обеспечивать. Я разучилась».
Год десятый. Кризис. Он берет ее в театр, на гастрольный спектакль московского «Современника». Во время антракта, в роскошном, зеркальном фойе, среди нарядной толпы, она видит ее. Женщину лет пятидесяти пяти, сдержанно-элегантную, в темно-синем костюме и с ниткой жемчуга на шее. Она окружена молодой парой — его сыном, похожим на Ацамаза, как две капли воды, только без седины, и его миловидной женой. Они что-то оживленно обсуждают,