Глава 15: Кризис и молитва.
Тиканье настенных часов в ее квартире звучало как удары молота по наковальне. Каждое «тик» отсекало кусок времени, который уже никогда не вернуть. После того ужина, после его молчания в ответ на ее робкий, но отчаянный вопрос о будущем, после того как он уехал «по неотложным делам» (к семье, к законной жене, в свой настоящий, а не игрушечный дом), Залина осталась одна. Она включила телевизор — по какому-то каналу показывали глупую комедию с кривляющимися актерами, по другому — унылого диктора, читающего новости о планах партии. Она выключила. Попыталась взять в руки книгу — тот же потрепанный «Мастер и Маргарита». Но буквы прыгали перед глазами, не складываясь в слова, не неся никакого смысла. Она бросила книгу на диван.
Она встала и начала ходить. Медленными, бесцельными шагами, как заключенная по камере. Ее ноги в дорогих тапочках скользили по паркету, натертому до блеска. Ее руки скользили по поверхностям: по полированной крышке рояля, на котором она так и не научилась играть; по холодному, гладкому хрусталю вазы, подаренной им на очередную годовщину их «отношений»; по тяжелому, шелковистому полотну портьер, закрывающих окна от чужих глаз; по мягкой, как масло, коже дивана, на котором они... Нет, об этом она сейчас думать не могла. Каждая вещь в этой квартире была красива, дорога, безупречна. И каждая кричала ей одно и то же: «Ты — вещь. Красивая, ухоженная, но вещь. Придаток. Украшение. Ты куплена и оплачена. Десятью годами твоей жизни».
Глухая, бешеная ярость вдруг поднялась из глубины, из того самого места, где когда-то жила гордая, сильная девочка, ведущая мяч к кольцу. Ярость не на него, а на себя. За что? За глупость? За расчет, который оказался ловушкой? За то, что позволила превратить себя в этот дорогой, бесполезный хлам? Она схватила первую попавшуюся вещь — ту самую хрустальную вазу — и занесла, чтобы швырнуть ее в стену, в это зеркальное отражение ее позолоченной тюрьмы. Рука дрогнула. Она замерла, тяжело дыша. Нет. Разрушать подарки — это удел истеричек. Она не истеричка. Она — Залина. Та, которая всегда находила выход. Но выхода не было. Тупик. Глухой, бархатный, пахнущий дорогим парфюмом тупик.
Перед глазами, как вспышки, замелькали образы из другого времени, другой жизни. Отец в спортивном зале, его строгий, но полный веры взгляд: «Дисциплина, Залина! Характер показывай!». Мать на кухне, в тот вечер после возвращения из Урсдона, ее заплаканное, испуганное лицо: «Доченька, что с тобой?». Лицо Нади в свете костра на картофельном поле, наивное, полное сострадания: «Ты счастлива?». На этот последний, самый простой вопрос у нее не было ответа тогда. Нет его и сейчас. Счастье? Что это? Отсутствие голода и холода? Оно у нее было. Уважение? Было показное, купленное. Любовь? Была страсть, была привязанность, была благодарность. Но любовь? Та, о которой пишут в книгах, которую воспевают в песнях? Нет. Никогда.
Ей стало физически плохо. Не от тошноты, а от сдавливающей пустоты в груди, от ощущения полной, абсолютной бесполезности своего существования. Она подошла к большому, во всю стену, окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном горели огни ночного города. Чужие окна, чужие жизни. В каких-то из них, наверное, были свои драмы, свои скандалы, своя бедность. Но там, наверное, была и какая-то своя правда. Своя, а не арендованная, не одолженная, не подаренная на время.
Неосознанно, движимая каким-то глубинным, животным инстинктом, она начала раздеваться. Сбросила шелковый халат, дорогое белье. Надела самое простое, что нашла в шкафу — старые тренировочные штаны и простую темную водолазку, купленную когда-то в обычном магазине, еще до него. Не взглянув в зеркало, накинула на плечи немодное, теплое пальто. На ноги — простые полуботинки. Она вышла из квартиры, тихо прикрыв дверь, словно боясь разбудить в ней дух той роскошной жизни, которую оставляла позади.
Город в предрассветные часы был пуст, тих и странно чист. Фонари отбрасывали длинные, зыбкие тени. Она шла, не зная куда, повинуясь лишь внутреннему импульсу. Ноги сами понесли ее по знакомым, но таким чужим теперь улицам. И остановились они у высоких, темных ворот, за которыми угадывались силуэты куполов и крестов. Свято-Георгиевский собор. Она не была здесь с детства, с тех пор, когда бабушка водила ее на Пасху, давала поцеловать холодное стекло на иконе и сувала в руку крашеное яйцо. Она не была верующей. Уроки научного атеизма в школе сделали свое дело. Но сейчас это было не о вере. Это было о последнем прибежище, о последней инстанции, куда можно прийти, когда все человеческие пути исчерпаны.
Ворота были открыты. Ранняя служба уже началась. Она зашла внутрь, и ее обволокла прохлада, густой, сладковатый запах ладана, воска и старого дерева. В полумраке, освещенные трепетным светом сотен тонких свечей, мерцали золотые оклады икон, темные лики святых смотрели на нее со стен. Она стояла как вкопанная посреди пустого пространства перед алтарем, чувствуя себя чужой, непрошеной, обнаженной перед этим безмолвным, величественным судом.
К ней подошла старушка-свечница, что-то тихо спросила. Залина молча достала из кармана несколько рублей — мелочь, оставшаяся от другой жизни, — и взяла одну, самую тонкую, дешевую свечку. Она подошла к большому подсвечнику, заставленному огнями. Куда поставить? Она не знала. Ее взгляд упал на икону в левом приделе — Богородицу с Младенцем. Лик был строгим, но в глазах, казалось, таилась бесконечная печаль и понимание. Она поставила свечу, чиркнула спичкой (старушка протянула коробок), пламя заколебалось, выпрямилось. Она сложила руки, как видела у других, опустила голову.
И... ничего. Никаких слов не приходило. Никаких молитв, заученных в детстве, она не помнила. В голове была пустота, та же самая, что и в квартире, только теперь она резонировала под высокими сводами. Она пыталась что-то сказать, обратиться, но язык не повиновался. Слез не было — они, казалось, высохли много лет назад.
И тогда она начала говорить внутри. Не молиться, а просто изливать. Обращаясь не к конкретному Богу, а в пустоту, во вселенную, к самой себе — последней, кто мог ее услышать.
Что я наделала? Куда я шла все эти годы? Я думала, я умная. Я думала, я все контролирую. Я выбирала, мне казалось, самый выгодный, самый легкий путь. А вышла в тупик. В красивый, удобный, мертвый тупик. Я как та лабораторная крыса в лабиринте, которая бежала за кусочком сыра и заблудилась среди бесконечных, одинаковых коридоров. Сыр съеден, а выхода нет. Прости меня. За что? Не знаю. За то, что использовала людей? Артура, своего летчика? Султана, своего неудачного мужа? Ацамаза? Да, и его, конечно. Но я и сама позволила себя использовать. Растеряла себя по кусочкам, раздарила тем, кто платил. А теперь собрать не могу. Помоги мне. Я не знаю, как. Я не знаю, куда идти. У меня нет сил, нет целей, нет веры даже в то, что что-то можно изменить. Просто... помоги. Дай хоть знак. Хоть маленькую щель в этой стене. Я так больше не могу. Я задохнусь.
Она стояла так, не двигаясь, может, минуту, может, час. Мимо нее проходили старушки, шаркая ногами, шепча свои быстрые, привычные молитвы. Где-то вдалеке, в алтаре, мерно звучал голос священника. Ей было неловко, она чувствовала себя самозванкой, но уходить не хотелось. В этой тишине, нарушаемой только шепотом и мерным гулом, в этом признании собственного полного поражения и беспомощности, рождалось странное, слабое, почти физическое ощущение. Как будто с ее плеч, с ее души медленно, тяжело сползал невидимый груз, который она таскала все эти годы — груз расчетов, амбиций, необходимости всегда быть сильной, умной, контролирующей. Ей разрешили быть слабой. Разрешили не знать ответов. Позволили просто стоять и ждать, не требуя ничего взамен.
Когда в высокие узкие окна ударили первые, розовые лучи восходящего солнца, окрасив золото икон в теплый, живой свет, она медленно, будто пробуждаясь от долгого сна, перекрестилась — неумело, как ребенок, — повернулась и вышла на улицу.
Воздух был холодным, чистым, обжигающе свежим после спертой атмосферы храма. Она глубоко, полной грудью вдохнула его. Ничего не изменилось. У нее все та же золотая клетка-квартира, все тот же Ацамаз с его безмолвным отказом, все та же ледяная пустота внутри. Физически — ничего. Но внутри что-то сдвинулось. Небольшой, едва заметный камешек тронулся с места и покатился, запуская лавину. Как будто она нажала кнопку «перезагрузка» на заевшем, но все еще мощном механизме своей жизни. Решения не было. Было лишь разрешение его искать. Разрешение начать.
Она пошла домой неспешным, неторопливым шагом, уже не бесцельным. Смотрела на просыпающийся город: на первых прохожих; на женщину, выходящую из булочной с сеткой, полной свежего хлеба; на дворника, сгоняющего последние листья. «Просто жители. У них есть семьи, хлопоты, проблемы, радости. Но у них есть... нормальность. Целостность. Они принадлежат себе и своей жизни, какой бы трудной она ни была. А у меня ее нет. Я — разменная монета в чужой игре. Но, может, она еще возможна? Эта нормальность? Свое дело, свой дом, свой человек, который будет рядом не потому, что я молода и красива, а потому что я — это я? С чего начать?»
Она подошла к той самой булочной, откуда вышла женщина. Зашла. Пахло теплым тестом, ванилью, уютом. Она купила себе простую, еще теплую, подрумяненную булочку с маком. Расплатилась теми же монетами из кармана. Вышла и, стоя на тротуаре, отломила кусочек и съела. Она была мягкой, сладковатой, простой и невероятно вкусной. Это маленькое, обыденное действие — купить и съесть булочку, как миллионы людей делают каждое утро, — показалось ей первым, робким, но настоящим шагом в новую, неизвестную, свою жизнь. Шагом из тени на свет. Пусть даже свет этот был пока всего лишь утренним солнцем на мокром асфальте.
Глава 16: Судьбоносная встреча.
Следующий день после утра в храме был похож на день после тяжелой болезни: слабость, опустошенность, но и странная, хрустальная ясность восприятия. Залина проснулась рано, без будильника. Лежала, глядя в потолок, и прислушивалась к тишине. Она не была больше угнетающей. Она была... нейтральной. Как чистый лист. Она встала, приняла душ, но не стала наносить свой обычный, безупречный макияж. Просто увлажнила лицо кремом. Надела простой, но элегантный темно-синий костюм (не самый дорогой из своих), белую блузку, туфли на низком каблуке. Взгляд в зеркало: перед ней стояла не гламурная любовница бизнесмена, а деловая, немного усталая, но собранная женщина. И в ее глазах была та самая ясность. Решение еще не созрело, но паника и отчаяние отступили. Появилось намерение.
Формальным поводом выйти из дома стал поход в сберкассу — нужно было проверить состояние своего, отдельного от Ацамаза, счета, куда он время от времени переводил «на карманные расходы». Сумма там была немаленькой, но она никогда не воспринимала эти деньги как свои. Теперь же они вдруг обрели вес и значение. Это был ее НЗ. Ее скромный, но реальный шанс на другую жизнь.
Было около полудня. Улица Маркова, в районе Центрального рынка, кипела жизнью. Крики продавцов, гомон покупателей, запахи специй, жареных семечек, свежего мяса. Она протискивалась сквозь толпу, стараясь не задевать людей, целиком погруженная в свои мысли о том, сколько стоят билеты, скажем, в Сочи или даже в Москву, и на сколько месяцев хватит ее сбережений, если жить скромно.
И в этот момент ее мыслительное путешествие прервала твердая, но не грубая преграда. Она, задумавшись, выходила из дверей сберкассы и буквально натолкнулась на мужчину, который как раз заходил внутрь. Удар был несильным, но неожиданным. Из ее сумки, которую она держала небрежно, выпал кошелек и, что хуже, паспорт в темно-красной обложке.
— Ой, простите! — воскликнула она, одновременно нагибаясь.
Но мужчина был уже быстрее. Он ловко, одним движением подхватил и кошелек, и паспорт до того, как они коснулись грязного асфальта.
— Простите, это я не смотрел куда иду, — сказал он вежливо, почти официально, протягивая ей вещи. — Вот, пожалуйста.
Их взгляды встретились. Он был высоким, очень высоким и подтянутым, лет сорока пяти. На нем была повседневная военная форма — защитного цвета китель и брюки, без парадного лоска, но безупречно выглаженные. Погоны полковника. У него было открытое, мужественное лицо с ясными, спокойными серо-голубыми глазами и коротко подстриженными, с проседью волосами. Он взял паспорт и, прежде чем отдать, на секунду, чисто машинально, взглянул на разворот с фото, потом поднял глаза на нее, сравнивая. В его взгляде не было привычного мужского оценивания, сканирования ее фигуры, лица. Было... внимание. Сосредоточенное, деловое, но в нем мелькнуло что-то еще — как будто он заметил не красоту, а ту самую глубокую усталость и печаль, что легла тенями вокруг ее глаз, несмотря на отсутствие косметики.
Она взяла вещи, бормоча «спасибо, ничего страшного». Он кивнул и сделал шаг, чтобы пройти мимо, но вдруг остановился, обернулся.
— Вы, простите за бестактность, не местная, кажется? — спросил он. Голос у него был низким, грудным, с легким, нездешним акцентом. — Я имею в виду, не осетинка?
Вопрос был столь неожиданным и прямым, что Залина на мгновение опешила.
— Местная. Родилась и выросла здесь. А вы? — спросила она в ответ, больше из вежливости.
— Приезжий, — он улыбнулся, и улыбка смягчила его строгое, «командирское» лицо. — Служу тут, в одной из частей. Командировка на год, может, больше. Только обживаюсь. И, честно говоря, немного заблудился в вашем городе. Ищу, где тут можно выпить нормальный кофе, а не ту бурду, что в нашей столовой варят. Не подскажете?
Его вопрос был простым, бытовым, человечным. И в нем не было ни капли подвоха, ни намека на флирт. Он просто спрашивал, как спрашивал бы у любого встречного. Это обезоруживало.
Залина, сама себе удивляясь, ответила почти автоматически:
— Кафе «Алания» на углу, на Кирова. Там неплохой кофе по-восточному, в джезве. И атмосфера спокойная.
Он улыбнулся шире, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.
— Спасибо, выручили. А то я тут как слепой котенок. — Он сделал небольшую паузу, как бы колеблясь, и добавил: — Может, раз уж вы такой знающий и добрый гид... не сочтете за наглость, если я приглашу вас на чашку того самого кофе? В знак извинения за почти что столкновение и в благодарность за консультацию.
Обычно, автоматически, она бы отказала. Вежливо, но твердо. Но сегодня... Сегодня все было иначе. Сегодняшнее утро началось с храма и булочки. Сегодня она дала себе разрешение быть другой. И этот человек в форме, с открытым, честным лицом и простым вопросом... Он появился на ее пути слишком вовремя, чтобы быть просто случайностью. Или это было уже начавшееся безумие? Она посмотрела на него, на его прямую, открытую спину, на спокойные глаза, которые смотрели на нее без давления, лишь с легким вопросительным ожиданием.
— Хорошо, — сказала она, и ее собственный голос прозвучал для нее чужим. — Почему бы и нет.
Они сидели за маленьким столиком у окна в кафе . Солнечный свет падал на скатерть в красную клетку. Разговор сначала клеился с трудом, был натянутым и вежливым. Он рассказал, что служит в ракетных войсках, приехал сюда с повышением, наладкой нового подразделения. Говорил об этом в кратце, без подробностей, но увлеченно. Потом, помолчав, добавил: «С семьей, вернее, с тем, что от нее осталось, не сложилось . Жена... мы развелись год назад. Дочь взрослая, в Краснодаре, в институте. Так что я тут пока один». Он произнес это без жалоб, как констатацию факта.
— Одиноко, наверное, — сказала Залина, не думая.
— Привык, — пожал он плечами. — Служба — она такая. Часто переезды, командировки. Не всякая женщина выдержит. А вы? — Он посмотрел на нее. — Здесь одна или...
Вот он, вопрос. Она могла бы соврать. Сказать, что свободна, что просто работает в проектном институте. Но что-то в его прямой, незамысловатой манере общения, в этой общей, невольной исповеди одиночества заставило ее сказать больше правды, чем она планировала. Не всю, конечно. Но суть.
Она покрутила свою чашку с уже остывшим кофе, глядя на темную, гущу на дне.
— Я тоже... одна. Долгое время была не одна, но... в таком статусе, который сложно назвать семьей. Сложно даже назвать нормальными отношениями.
Он не стал переспрашивать, не стал допытываться. Он просто молча кивнул, как будто понял без слов. И в этом молчаливом понимании было больше уважения, чем в сотне вопросов.
Кофе был допит. Наступила неловкая пауза, которую пора было заполнять либо прощанием, либо новыми темами. Залина чувствовала, что момент уходит. И если сейчас все закончится вежливым «было приятно», они разойдутся и больше никогда не увидятся. И это будет просто еще один эпизод в череде бессмысленных встреч. Она вспомнила все свои прошлые ошибки, всю ложь полутонов, всю игру в недосказанность с Ацамазом, которая привела ее в тупик. И тогда в ней родилось новое, беспрецедентное для нее решение. Решение на предельную, пугающую прямоту. Рискнуть всем одним предложением.
Она подняла на него глаза. Взгляд ее был твердым, чистым, без обычной защитной насмешливости или кокетства.
— Игорь (он назвал свое имя за рукопожатием у входа), я не знаю, зачем вы меня сегодня пригласили — из вежливости, из любопытства или еще почему. И я не знаю, зачем я согласилась — может, от одиночества, может, еще от чего. Но я хочу, чтобы между нами, если что-то будет, все было с самого начала абсолютно честно. Я устала от игр, от недоговорок, от жизни вполовину, в тени. Я говорю это серьезно. Я хочу семью. Настоящую. Брак. штамп в паспорте, общий быт, может, детей. Все, что из этого следует. Если у вас, как у свободного человека, нет и не может быть таких намерений — давайте прямо сейчас, честно, попрощаемся и разойдемся. Чтобы не тратить друг другу время и не строить иллюзий.
Она произнесла это тихо, но очень четко, отчеканивая каждое слово. Руки под столом были сжаты в кулаки так, что ногти впились в ладони. Сердце колотилось где-то в горле. Она ждала, что он смутится, сдержанно улыбнется, извинится и уйдет, решив, что перед ним неадекватная женщина. Она ждала этого как освобождения и как приговора одновременно.
Но его реакция была иной. Он не отвел взгляд. На его мужественном, привыкшем командовать лице не появилось ни насмешки, ни испуга, ни даже большого удивления. Было лишь легкое изумление, а затем — медленное, глубокое, обдуманное понимание. Он переваривал ее слова, как сложную, но ясную боевую задачу.
— Семья. Брак, — произнес он так же четко, как она. — Это действительно серьезные слова. Не те, что бросают на ветер за чашкой кофе. Я приехал сюда один. У меня взрослая, почти самостоятельная дочь. И я... тоже не прочь все начать с чистого листа. С честного. Без игр и двусмысленностей, которые были в прошлом. Но для такого решения, понимаете, нужно время. Чтобы узнать друг друга, понять, подходим ли мы. Это нельзя решить за один разговор.
Она уже открыла рот, чтобы сказать «понимаю, всего доброго», но он поднял руку, мягко остановив ее.
— Но я говорю не о времени для раздумий «быть или не быть». Я говорю о времени для проверки намерений. Если они есть с обеих сторон — тогда да, нужно время, чтобы эти намерения проверить жизнью. А если их изначально нет — то и времени не нужно.
Она замерла, впиваясь в него взглядом.
— И у вас они есть? Намерения? — спросила она, уже почти не надеясь.
— Намерения есть, Залина, — сказал он твердо. — Я не ищу мимолетных связей. Служба и возраст не располагают. Я ищу партнера. Женщину для жизни. Давайте попробуем. Честно. Открыто. Без игр втемную. День за днем.
И тогда он сделал неожиданный жест. Протянул руку через стол. Не для поцелуя, не для нежного пожатия. А для крепкого, делового, мужского рукопожатия. Как скрепляют договор.
Она, на секунду замешкавшись, протянула свою. Его ладонь была большой, твердой, сухой и очень теплой. В его пожатии была не грубая сила, а надежность. Как у того самого якоря, которого ей так не хватало все эти годы.
— Честно, — повторила она, пожимая его руку. — Без игр.
Они вышли из кафе. Договорились встретиться через два дня, в субботу, просто погулять по городу. Он проводил ее до остановки ее автобуса. Когда тот подъезжал, он сказал: «До встречи в субботу. И... спасибо. За прямоту. Это большая редкость и огромная ценность». Он не пытался ее поцеловать или обнять. Просто стоял и смотрел, как она заходит в автобус.
Она села у окна. Сердце билось ровно и сильно. Не от страсти, не от влюбленности — этого чувства не было и в помине. А от огромного, всезаполняющего облегчения и странной, новой, хрупкой, но настоящей надежды. «Честно. Без игр. Интересно, а я еще умею так? Смогу ли быть просто собой, без масок, без расчетов?» Но он... он посмотрел на нее и увидел не красивую женщину, не любовницу богатого человека, не загадочную студентку с прошлым. Он увидел человека. Человека, который устал и хочет простого человеческого счастья. И он не испугался. Не отшатнулся. Не стал торговаться. Он сказал: «Давайте попробуем». Это... было так много. Больше, чем она получала за все последние десять лет жизни в золотой клетке.
Автобус тронулся. Она смотрела в окно на уплывающие назад улицы, на людей, на город. Впервые за долгое-долгое время будущее не казалось ей ни тупиком, ни позолоченной, но душной клеткой. Оно казалось... открытым пространством. Чистым полем. На котором можно было строить. Что-то свое. Пусть небольшое, пусть простое. Но свое. И она смотрела на это поле не со страхом, а с тихой, спокойной готовностью войти в него и начать работать.