На третий день трудовой повинности случилось то, что Лена посчитала подарком судьбы. Утром Фатима вошла в кухню, где Лена драила котёл.
— Собирайся, — бросила она. — На рынок поедем. Водитель заболел, сама поеду, ты будешь сумки тащить.
Сердце Лены забилось быстрее: рынок, люди, полиция... Это был шанс.
Фатима кинула ей её старые джинсы и длинную бесформенную тунику.
— Надень и лицо закрой, чтобы только глаза видно было. Если пикнешь или посмотришь на кого — убью на месте. Скажу Кемалю, что ты сбежала — он тебя из-под земли достанет.
Лена покорно оделась, влезла в привычные, хоть и мятые джинсы, натянула платок. Она старалась не выдать дрожь в руках. Только бы доехать, только бы увидеть полицейского...
Они приехали на тот самый рынок, где Лена когда-то встретила Кемаля. Ирония судьбы. Народу было много, жара стояла невыносимая. Лена шла за Фатимой, сгибаясь под тяжестью двух огромных плетёных корзин. Пот струился по спине, туника прилипла к телу.
Фатима шла впереди, гордо выпрямив спину, выбирая овощи и мясо. Они прошли мясные ряды и вышли к фруктам. И тут Лена увидела их — патрульная машина. Белая, с синей полосой. Двое полицейских в форме стояли у капота, курили и смеялись.
Это было в десяти метрах. Лена знала: сейчас или никогда. Она разжала пальцы — корзины с грохотом упали на асфальт. Помидоры покатились под ноги прохожим, банка с маслом разбилась.
Фатима резко обернулась, глаза её расширились от ярости. Но Лена уже не смотрела на неё. Она сорвала с головы платок, открывая лицо, и бросилась к полицейским.
— Помогите! — закричала она. Голос сорвался на визг. — Help! Police! Меня похитили! — Она подбежала к патрульным, схватила одного за рукав. — Пожалуйста, я русская, меня держат силой! Кемаль... он забрал паспорт! Спасите!
Полицейские перестали смеяться. Один из них, старший, с густыми усами, лениво посмотрел на Лену, потом перевёл взгляд ей за спину. Там уже стояла Фатима. Она не кричала — быстро подошла и заговорила на турецком, указывая на Лену и крутя пальцем у виска. Лена разобрала слово «дели» — «сумасшедшая».
— Нет, я не сумасшедшая! — Лена трясла полицейского за руку. — Проверьте, я Елена Крылова, меня ищут!
Фатима достала из кошелька несколько крупных купюр и незаметно, привычным движением, сунула их в карман рубашки старшего полицейского. Тот даже не посмотрел на деньги — просто посмотрел на Лену. В его глазах не было участия, только скука и лёгкое презрение.
Он аккуратно, но сильно отцепил её пальцы от своего рукава.
— Женщина, — сказал он на ломаном русском, растягивая слова. — Зачем кричишь? Зачем мужа позоришь?
— Какого мужа? — опешила Лена. — Я не замужем! Кемаль меня украл!
— Кемаль-бей — уважаемый человек, — веско произнёс полицейский. — Он здесь всем помогает, отели строит. А ты скандал на рынке делаешь. Нехорошо. Иди домой.
Он отвернулся и снова закурил.
— Что?.. — Лена попятилась. — Вы... вы не поможете?
— Иди к мужу, — жёстко сказал второй полицейский и положил ладонь на кобуру. — Муж господин, он разберётся. А ты не шуми.
К Лене уже подскочила Фатима. С ней были двое крепких парней-грузчиков, работавших на рынке. Они схватили Лену за руки.
— Пустите! Люди, помогите! — закричала она, оглядываясь по сторонам.
Вокруг столпилась толпа — туристы, местные, торговцы. Кто-то снимал на телефон, кто-то просто смотрел. Никто не двинулся с места. Люди отводили глаза. Чужая семья — потёмки. Восток — дело тонкое. Кричит женщина? Значит, провинилась.
Фатима с размаху ударила Лену по лицу.
— В машину! — прошепела она.
Лену заволокли в автомобиль, как мешок с картошкой. Дверь захлопнулась, отрезав её от мира, от солнца, от надежды.
Дома её не били мокрым полотенцем — это было бы слишком мягко за такой проступок.
Кемаль ещё не вернулся. Фатима, дрожащая от ярости и страха — ведь если бы Лене удалось сбежать, Кемаль убил бы жену, — решила наказать рабыню сама. Она затащила Лену в дом, схватила за волосы и потащила в дальний конец коридора, к тяжёлой дубовой двери.
— Хотела на волю? — шипела она. — Хотела опозорить нас? Посиди в темноте. Подумай. Может, шайтаны из твоей головы выйдут.
Лена замолчала, вслушиваясь в собственное дыхание. Темнота давила, но в кулаке пульсировало крошечное, тёплое от ладони сердце — иконка, та самая, мамина, её последняя защита.
Она открыла дверь и с силой толкнула Лену внутрь. Лена упала на колени, больно ударившись о каменный пол. Дверь захлопнулась, лязгнул засов.
Лена оказалась в абсолютной темноте. Пахло сыростью, плесенью и мышами. Это был чулан, старый, без окон, где хранили ненужный хлам.
Лена поднялась, наощупь нашла дверь, начала колотить.
— Откройте! Пить! Пожалуйста!
Тишина.
Она сползла по шершавому дереву вниз. Сил не было. Рёбра болели после того, как её тащили грузчики. Губа была разбита. Но сильнее всего болела душа.
Полицейский. Тот усатый полицейский. Он улыбался. Он знал, что её украли, но ему было плевать. Потому что Кемаль — уважаемый человек.
Никто не придёт, поняла Лена. Никто не спасёт. Мама далеко. Вадим предал. Полиция продажная. Я одна. Совсем одна в этой каменной яме.
Слёзы высохли. На смену истерике пришла чёрная, бездонная апатия. Точка отчаяния. Ей захотелось просто лечь на этот грязный пол и умереть. Остановить сердце.
Она сжалась в комок, обхватив себя руками. Стало холодно. Лена сунула руки в карманы джинсов, чтобы согреть пальцы.
В правом кармане было пусто, в левом…
Пальцы наткнулись на что-то твёрдое в маленьком кармашке для мелочи. Джинсы. Те самые, в которых она приехала и которые Фатима заставила её надеть для поездки на рынок. Те самые, которые она не надевала с самого приезда.
Лена механически подцепила предмет, вытащила его. В темноте ничего не было видно, но пальцы узнали рельеф. Маленький овальный кусочек металла, неровные края, погнутое ушко. Иконка. Та самая иконка Матронушки, которую мама сунула ей перед отъездом.
Лена положила её в этот маленький кармашек ещё в день отлёта, и всё это время она лежала там забытой — пока Лена носила эти джинсы в начале отпуска, а потом, когда они пылились в шкафу.
Единственная ниточка, связывающая Лену с домом. С мамой. С той жизнью, где её любили.
Лена сжала иконку в кулаке так, что металл врезался в кожу. Она поднесла кулак к губам.
— Мамочка… — прошептала она в темноту. — Мамочка, прости меня. Ты же говорила, ты всё знала. А я… я дура. Гордая дура…
Её плечи затряслись.
— Господи, если ты есть, помоги мне. Я не хочу быть инкубатором. Я не хочу умирать здесь. Дай мне шанс. Хоть один шанс. Я всё исправлю. Я буду жить правильно. Только вытащи меня отсюда…
Она целовала холодный металл, смешивая слёзы с пылью. Впервые в жизни она молилась по-настоящему, не заученными фразами, а криком души: спаси и сохрани, спаси и сохрани.
В тишине дома послышался шорох. Тихие, лёгкие шаги. Лена замерла. Сердце застучало о рёбра.
Кемаль? Пришёл наказать ещё сильнее?
Скрежет засова прозвучал оглушительно. Дверь приоткрылась. Узкая полоска света разрезала темноту, ослепив Лену.
На пороге стояла не Фатима и не Кемаль. Там стояла девочка-подросток лет шестнадцати — худенькая, с большими испуганными глазами. Это была Айсулу, старшая дочь Кемаля.
Лена видела её пару раз издалека, тенью, скользящей по дому. В руках у девочки был глиняный кувшин с водой и кусок лепёшки. Она приложила палец к губам.
— Пш-ш-ш.
Лена сжала иконку в руке. Помощь пришла.
Айсулу поставила кувшин на пол так тихо, что звук потонул в густом воздухе чулана. Её глаза, огромные на худом лице, лихорадочно блестели в полосках света, падающих из коридора.
— Пей, — одними губами прошептала она. — Быстро.
Лена схватила кувшин трясущимися руками. Вода была тёплой, с привкусом глины, но казалась вкуснее самого дорогого вина. Она пила жадно, захлёбываясь, чувствуя, как живительная влага течёт по пересохшему горлу, возвращая способность мыслить.
Айсулу оглянулась на дверь, прислушиваясь к тишине дома. Где-то наверху, на втором этаже, хлопнула дверь, раздался тяжёлый мужской голос и звук разбитого стекла. Девочка вздрогнула, втянув голову в плечи.
— Слушай меня, — зашептала она, наклонившись к самому уху Лены.
- Отец вернулся. Он пьян. Он очень зол из-за рынка. Фатима сказала ему, что ты пыталась сбежать, что ты опозорила его перед людьми.
Лена замерла, сжимая глиняный бок кувшина.
— Он убьёт меня?
— Хуже, — Айсулу покачала головой. — Он кричал, что его терпение лопнуло. Что, раз ты не понимаешь по-хорошему, будет по-плохому. Он сказал: «Сегодня ночью я сделаю наследника. Хочет она или нет».
— Он идёт сюда, Елена. Через час, может, раньше.
Лена почувствовала, как внутри всё обрывается. Последняя надежда на то, что её оставят в покое, рассыпалась прахом. Насилие. Неизбежное, грязное, животное.
— Что мне делать? — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает паника.
— Бежать.
Айсулу сунула руку под свою широкую домашнюю тунику и вытащила тёмную накидку.
— На, надень. Это старая абайя служанки, она тёмная, в саду тебя не будет видно.
— Куда бежать? — Лена лихорадочно натягивала грубую ткань поверх джинсов и туники. — Ворота заперты, там камеры.
— Не через ворота. Задний двор, там, где сушат табак. В углу, за старым инжиром, забор прогнил. Собаки сегодня на цепи у главного входа. Отец приказал их там держать, чтобы никто не вошёл. Задний двор чист.
Девочка схватила Лену за руку. Её пальцы были ледяными.
— Беги к морю, но не на пляж. Иди в сторону посёлка Чамьюва. Там живут богатые иностранцы, русские, немцы. Там высокие заборы, но нет охраны на улицах. Спрячься там. И никогда, слышишь, никогда не возвращайся.
— Спасибо, — Лена порывисто обняла девочку. — Зачем ты помогаешь мне? Тебе же попадёт.
Айсулу на секунду прижалась к ней, и Лена почувствовала, как колотится маленькое сердце.
— Я не хочу такой судьбы, — прошептала девочка. — Я вижу, как плачет мама. Я не хочу, чтобы ты плакала из-за моего отца. Беги.
Она вытолкала Лену в коридор.
— Дверь на кухне открыта. Аллах с тобой.
Лена не помнила, как проскользнула через тёмную кухню, пахнущую бараниной и специями. Она выскочила на задний двор.
Ночной воздух, густой и влажный, ударил в лицо, опьяняя свободой. Луны не было — это спасало. Лена пригнулась и двинулась вдоль стены дома, стараясь ступать неслышно. Ноги, в тонких стоптанных тапочках, которые выдала Фатима, скользили по траве.
Вот он, старый инжир, раскинувший кривые ветви, как руки великана. За ним, в густой тени, забор из потемневших досок.
Лена нащупала ту самую доску. Она шаталась. Лена навалилась плечом, не обращая внимания на то, как занозы впиваются в кожу сквозь ткань абайи. Доска подалась с противным скрипом. Образовалась узкая щель.
Лена выдохнула, втянула живот и протиснулась наружу. Свобода.
Она оказалась на пыльной грунтовке, ведущей в сторону гор. Слева шумело море, справа нависали чёрные громады скал.
И тут за спиной, со стороны дома Кемаля, раздался рёв — крик, полный бешенства, от которого перехватило дыхание.
продолжение