Говорят, посуда бьётся к счастью.
Но этот резкий звон в прихожей прозвучал так жутко, что ни о каком счастье никто даже не подумал. Все просто вздрогнули и замерли. Любимая мамина чашка выскользнула из пальцев и разлетелась в дребезги.
Острый осколок отскочил и чиркнул по ботинку отца. В коридоре наступила тишина. Галина Петровна смотрела на осколки с ужасом. Она побледнела так, что Лена дёрнулась её подхватить. Руки матери дрожали, пальцы до боли впились в рукав мужа, комкая ткань рубашки.
— Витя, я никуда не поеду, — выдохнула она, и голос её сорвался на визг. — Слышишь? Никуда. Это знак, Витя, нельзя нам уезжать.
Виктор Иванович, человек спокойный и рассудительный, нахмурился, аккуратно отцепил пальцы жены от своего рукава и приобнял её за плечи.
— Галя, ну что ты начинаешь? — Его голос звучал ровно и спокойно, но Лена знала отца и заметила, как нервно дёрнулся его кадык. — Такси внизу ждёт. Билеты куплены, командировочные получены. Люди нас ждут. Но разбилась и разбилась. На счастье.
— Какое счастье! — Галина Петровна вырвалась и кинулась к дочери. Она сжала запястье Лены ледяными пальцами так, что стало больно. Глаза у неё были безумные, полные страха. — Лена, доченька, нельзя тебя оставлять. Сердце у меня не на месте, понимаешь? Третий день ноет, места не находит, а тут чашка. Это беда, Лена, беда на пороге.
Лена поморщилась, но вырываться не стала. Она знала эти мамины приступы тревожности. Перед каждым важным событием мама искала знаки, видела дурные сны и пила корвалол. Обычно это заканчивалось долгими сборами и проверкой выключенного утюга.
— Мам, ну прекрати, — мягко сказала Лена, свободной рукой поглаживая мать по плечу. — Тебе пятьдесят пять, а ты впрямь веришь, как деревенская бабка. Ну что со мной случится? Я же не маленькая…
— Работа — дом, дом — работа. Кому я нужна? Дьяволу ты нужна, — прошептала мать, и от этого шепота у Лены по спине пробежал холодок, не от страха перед мистикой, а от того, насколько серьёзно это прозвучало.
Галина Петровна вдруг метнулась к своей сумке, стоящей на тумбочке, торопливо расстегнула молнию, ломая ногти. Она рылась в недрах сумки с ожесточением, выкидывая на пол пачку салфеток, очечник, запасные ключи.
Наконец её пальцы нащупали то, что искали. Она повернулась к дочери и сунула ей в ладонь что-то маленькое, твёрдое и холодное.
— Возьми, сейчас же возьми!
Лена разжала кулак. На ладони лежала старенькая, потемневшая от времени серебряная иконка Матронушки. Ушко было погнуто, лик святой почти стёрся от чьих-то пальцев, которые годами гладили металл в минуты отчаяния.
— Мам, зачем? — Лена попыталась вернуть подарок. — Ты же знаешь, я не ношу такое. Неудобно, да и потеряю. Оставь себе, тебе в дороге нужнее.
— Не смей спорить! — рявкнула Галина Петровна так, что даже отец вздрогнул. — Спрячь и не доставай, пусть лежит. Ты, Лена, добрая слишком, открытая. Думаешь, все люди вокруг — это персонажи твоих книжек? Думаешь, если человек улыбается, то он друг? Дьявол, дочка, он не с рогами и копытами приходит. Он в красивых костюмах ходит, пахнет дорогими духами, и слова говорит такие сладкие, что уши в трубочку сворачиваются.
Она снова вцепилась Лене в плечи и встряхнула, заглядывая в глаза.
— Не верь словам, никогда не верь словам. Смотри в глаза. И иконку береги. Если прижмёт, она поможет. Обещай, что возьмёшь.
— Обещаю, мам, обещаю, — Лена поспешно сунула иконку в маленький кармашек джинсов, лишь бы успокоить мать. — Всё, успокойся. Давай лучше я осколки уберу, а то наступите.
Виктор Иванович, воспользовавшись моментом, подхватил чемоданы.
— Галя, всё, время. Опоздаем на регистрацию — вот тогда будет настоящая беда. Начальство по головке не погладит. Ленок, ты давай тут, не скучай. Деньги на карте, если что срочное — звони, роуминг подключён. Замки проверь, когда уйдём.
Отец поцеловал Лену в лоб сухими шершавыми губами. Галина Петровна, уже стоя в дверях, ещё раз обернулась. В её взгляде было столько тоски и безысходности, что Лене захотелось самой схватить чемодан и побежать за ними, лишь бы не оставаться под этим взглядом.
— Береги себя, — одними губами прошептала мать.
Дверь захлопнулась, щёлкнул замок. Лена осталась одна в пустой квартире, где на полу всё ещё лежали осколки любимой маминой чашки.
Она присела на корточки, начала собирать острые белые треугольники. Один из них вонзился в палец, выступила капля крови. Лена сунула палец в рот, чувствуя солоноватый привкус железа, и подумала: «Ну вот, теперь точно придётся пылесосить».
В кармане джинсов холодным грузом лежала иконка. Лена решила не перекладывать её. Мама просто перенервничала, сказала она себе. Двадцать первый век, какой дьявол, какие знаки, просто нервы.
Неделя прошла в тишине. Квартира без родителей казалась огромной и гулкой. Никто не гремел кастрюлями на кухне по утрам, не бубнил телевизор в гостиной, где отец смотрел новости.
Лена приходила с работы из своего архива, где целый день вдыхала запах старой бумаги и пыли, и проваливалась в вакуум. Она включала свет во всех комнатах, чтобы разогнать темноту, но это не помогало.
Тишина давила на уши.
В пятницу вечером холодильник показал пустое нутро, пришлось идти в супермаркет. Лена не любила ходить за продуктами одна, обычно это делал папа, привозя всё на машине. Но теперь она была взрослой хозяйкой.
В магазине она долго бродила между рядами, бездумно кидая в тележку всё подряд: пакет картошки, сетку апельсинов, бутылку молока, хлеб, какую-то замороженную курицу. Ей казалось, что если она купит много еды, то ощущение пустоты дома исчезнет.
На кассе выяснилось, что пакеты неподъёмные. Кассирша, грузная женщина с уставшим лицом, равнодушно пробила товары и швырнула чек.
— Пакет брать будете?
— Два, пожалуйста, — тихо сказала Лена.
Она вышла из автоматических дверей и сразу же пожалела, что не вызвала такси. Июльский вечер, который ещё час назад был душным и томным, разорвался грозой. Внезапный, холодный летний ливень обрушился на город стеной, мгновенно превращая дороги в реки. Ветер швырял мокрые листья в лицо, заставляя жмуриться.
Лена перехватила ручки пакетов, которые мгновенно врезались в ладони, перекрывая кровоток, и шагнула в мокрую серую муть. До остановки автобуса было метров двести. Добегу, решила она.
Это было ошибкой. На полпути, когда она пыталась перепрыгнуть через огромную лужу, растекшуюся по всему тротуару, правая нога подвернулась. Раздался противный хруст. Тонкий каблук её любимых летних босоножек отлетел в сторону и булькнул, погружаясь в грязную воду.
Лена потеряла равновесие. Она взмахнула руками, пытаясь устоять на одной ноге, как цапля. Пакет в правой руке не выдержал резкого рывка и лопнул.
Ярко-оранжевые апельсины, как бильярдные шары, посыпались на мокрый асфальт, раскатываясь прямо в грязь под колёса проезжающих машин. Картошка глухо застучала следом.
Лена застыла. Она стояла под ливнем в лёгком платье, которое мгновенно промокло и прилипло к телу, на одной ноге. Вокруг валялись грязные апельсины. Вода текла за шиворот, тушь потекла, превращая её в панду. Это было так жалко, так нелепо и обидно, что к горлу подкатил ком.
Ей захотелось сесть прямо тут, в тёплую летнюю лужу, и зареветь в голос.
— Ну почему? — прошептала она, глядя на укатывающийся в водосток апельсин. — Ну за что?
В этот момент рядом, мягко шурша шинами по мокрому асфальту, затормозил чёрный автомобиль. Это был не просто автомобиль, а огромный, блестящий, хищный зверь, немецкая машина, кажется, BMW. Лена не разбиралась в марках, но видела, что она дорогая. Даже сквозь шум дождя было слышно, как тихо и мощно работает двигатель.
Дверца распахнулась. Из салона пахнуло прохладой кондиционера, кожей и чем-то неуловимо приятным, дорогим мужским парфюмом с нотками сандала. На тротуар вышел мужчина. Он раскрыл огромный чёрный зонт и в два шага оказался рядом с Леной, накрывая её спасительным куполом.
— Девушка… — голос у него был глубокий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. — Вы решили устроить цитрусовый заплыв?
Лена подняла голову. Мужчина был высок, широкоплечий и идеально сложен. На нём был идеально сидящий лёгкий пиджак песочного цвета, под ним — белоснежная рубашка с расстёгнутым воротом. Лицо как с обложки журнала: волевой подбородок, лёгкая небритость и глаза — внимательные, чуть насмешливые, но тёплые.
— У меня пакет порвался, — пролепетала Лена, чувствуя себя мокрой курицей рядом с этим небожителем. — И каблук.
Мужчина посмотрел вниз на её несчастную босую ногу, потом на рассыпанные апельсины. Он не поморщился, не выразил брезгливости. Наоборот, его губы тронула добрая улыбка.
— Золушкам полагается терять хрустальную туфельку на балу, а не каблук в луже, — сказал он.
— Но раз уж так вышло, позвольте мне побыть вашей крестной феей. Или крестным феям, как правильно, — усмехнулся он.
Он сунул ей в руку ручку зонта:
— Держите и не мокните.
Прежде чем Лена успела возразить, он присел на корточки, прямо в своих дорогих брюках, и начал быстро собирать разбросанные апельсины. Он брал их своими ухоженными руками, не боясь испачкаться, и складывал… нет, не в рваный пакет, а в фирменный бумажный, который достал из кармана двери машины.
— Картошку спасать будем? — весело спросил он, глядя на неё снизу вверх.
— Не надо, она грязная, — прошептала Лена. Ей было стыдно до слёз.
— Грязная — помоем. Еда не виновата, что гравитация работает, — возразил он.
Он собрал и картошку. Затем встал, легко подхватил уцелевший пакет Лены и кивнул на открытую дверь машины:
— Прошу, в карету.
— Я не могу, я вся мокрая, я вам сиденье испачкаю… — Лена попятилась.
— Кожаный салон тем и хорош, что его легко протереть, — отрезал мужчина. — Садитесь, или я вас туда силой посажу. Заболеете ведь под кондиционером потом. Диктуйте адрес.
Лена села. Внутри было прохладно и тихо, ливень барабанил по крыше где-то далеко, в другом мире. Мужчина сел за руль, бросил пакеты на заднее сиденье и чуть убавил холод.
— Вадим, — представился он, поворачиваясь к ней и ослепительно улыбаясь.
Улыбка у него была такая, что Лене показалось, будто в салоне стало светлее.
— Лена.
— Очень приятно, Лена. Куда вас доставить, принцесса промокших апельсинов?
Лена назвала адрес. Вадим вёл машину плавно, уверенно, одной рукой придерживая руль, другой небрежно опираясь на подлокотник. На его запястье блестели часы, массивные, наверняка дорогие.
— Не бойтесь, — вдруг сказал он, поймав её испуганный взгляд в зеркале заднего вида. — Я не маньяк. Просто ехал мимо, увидел, как вы героически сражаетесь со стихией. Не смог проехать. У меня самого сестра есть. Вечно в истории попадает. Подумал, вдруг ей бы никто не помог.
Это упоминание о сестре сразу растопило лёд. «Раз есть сестра, значит, он нормальный человек, семейный», — решила Лена.
— Спасибо вам, — тихо сказала она. — Я правда не знаю, что бы я делала. Такси в такой ливень не дождёшься.
— Пустяки. Дело житейское, — отмахнулся Вадим.
продолжение